Russia in the Global World

RAR RUS 9-24 0000-0002-1349-8659 Saint-Petersburg State University Eremina Natalia nerem78@mail.ru

Saint Petersburg, Russia

Perceptions and Approaches to the Concept of Multipolarity in Eurasian Countries: A Comparative Analysis Based on Leading Media Reports Introduction. The transformation of international relations is currently manifested in the formation of new principles of integration, the activation and strengthening of new international organizations, the emergence of a wide number of participants from the countries of the so-called Global South offering their vision of the world order, the growing importance of international formats such as the G 20, and the chaotic foreign policy of a number of Western states. An increase in the number of States that have significantly intensified their foreign policy activities and the formation of so-called The international majority raises new questions about the development of the world order and requires research, first of all, at the level of the view of different actors on this phenomenon. The article analyzes the main scientific approaches to understanding multipolarity, which were compared with the results of a study of the perception of multipolarity presented in various media outlets in Eurasia from 2022 to 2025. The purpose of the article is to clarify how the "image of a multipolar world" is understood in different countries, both friendly and unfriendly to Russia. Methods and materials. The article is based on data obtained during an educational analytical collective study on the topic "Vision of multipolarity in the countries of Eurasia: a comparative analysis" conducted in the period 2024–2025. The results of the study were compared with existing approaches to understanding multipolarity in the academic environment, as well as practical examples of its implementation. Results. The conducted research allowed us to obtain data on common and different approaches of different states to the concept of a "multipolar world". Firstly, in most non–Western countries, the world is indeed perceived as multipolar, or at least not even post-unipolar, while in the Western countries studied, there is more discussion about whether it is possible to counteract the onset of a multipolar world. Secondly, differences in the understanding of multipolarity have been identified. Thus, for many Asian states and the post-Soviet space, multipolarity is clearly linked to economic development opportunities (for Russia, these are primarily issues of collective security), while post-Soviet countries see political risks in the new situation, as they assess the potential for their economic inclusion in various multilateral economic programs through the impact of sanctions. At the same time, for the studied Western countries, multipolarity means exclusively the collapse of the role of the collective West. Thirdly, the Western media list the hierarchs of the key participants in the new world order, most often naming Russia, India and China, and pointing to BRICS as a tool for establishing multipolarity. A special military operation conducted by Russia is considered to be the same mechanism for establishing multipolarity in Western countries. Countries in other regions are paying attention to a greater number of institutional signs of multipolarity. Discussion and Сonclusion. Academic discourse actually recognizes that a multipolar world is inevitable. It is in the process of formation, or has actually become part of the modern system of international relations. The main differences will be in understanding the risks and benefits. Therefore, the "image of a multipolar world" differs from country to country. Nevertheless, in the countries of the post-Soviet space and the regions of Asia, multipolarity is considered as an expansion of economic opportunities and even a tool to improve international positions. For Russia, multipolarity is also a necessary element in building a collective security system. Введение Актуальность исследования многополярности связана с происходящими на наших глазах процессами трансформации мирового порядка: от короткого по историческим меркам периода однополярности к многополярности во всех аспектах системы международных отношений. Сейчас образуются и активно развиваются множественные союзы и интеграционные группы в разных сферах: от экономической до военно-политической. Появляются новые форматы сотрудничества, ставящие под сомнение и прямо ослабляющие диктат так называемого коллективного Запада. Россия по воле исторической судьбы находится в авангарде этих процессов. Она заинтересована в формировании новых связей, в расширении влияния стран Глобального Юга и в целом так называемого международного большинства. От данного сотрудничества будут зависеть как суть межгосударственных соглашений, так и реформы ряда международных организаций, прежде всего ООН. В академическом мире понятие многополярности остается дискуссионным по ряду критериев: наличие сверхдержав, необходимое число центров силы, межгосударственные двусторонние и многосторонние взаимодействия, характер и цели деятельности международных организаций, периодизация формирования и эволюции многополярности, степень новизны данного явления и т.д. Исследователи-международники опираются в своих рассуждениях на концептуальное понятие «полярность». Базовые характеристики многополярности в международных отношениях – это наличие нескольких центров притяжения, взаимодействие государств в формате разных взаимосвязанных многофункциональных союзов, развитие макрорегиональных интеграционных проектов [1, p. 168]. При обсуждении многополярности, прежде всего, требуется соотнести наличие нескольких центров силы, степень и способы их влияния на систему международных отношений, с учетом их взаимосвязанных действий или одиночных решений. Автор данной статьи исходит из представления, что многополярность нынешней международной системы основана не просто на нескольких центрах силы, но именно на принципах взаимодействия этих центров силы, важнейший из которых – взаимосвязь разных международных структур. Данная диспозиция доказывает переформатирование условно глобального мира в систему макрорегиональных структур, которые могут быть связаны между собой. Отсюда возник и высокий запрос на современные исследования международных отношений через цивилизационную рамку. Тем более что не все имеющиеся традиционные подходы, разработанные в науке о международных отношениях, позволяют анализировать происходящие изменения. Так, в рамках реалистической и неореалистической парадигмы именно государства-лидеры формируют систему международных отношений для всех ее участников, заключая между собой соответствующие соглашения, причем преподносят собственные интересы как универсальные ценности [2, p. 10–20], а затем создают союзы государств для обеспечения вопросов безопасности (вопрос систем в международных отношениях) [1, p. 199–206]. Однако это приводит не к формированию устойчивых международных структур, но скорее повышает конкуренцию и ставки безопасности, приводит к наращиванию военных потенциалов, а не к равноправному сотрудничеству [3, p. 157]. В рамках либеральной и неолиберальной парадигмы система международных отношений создаётся многочисленными комплексами соглашений и договоренностей, в которых лидерство какого-то государства признаётся добровольно, т.к. на него возлагается обязанность контролировать исполнение соглашений, но оно не выходит за создаваемые совместно транснациональные системы [4, с. 23–37]. Для конструктивистской парадигмы система международных отношений и возникающие взаимодействия связаны с формированием общих задач и целей государств, основанных на отчасти схожих ценностях и идентичности, для защиты которых необходимо объединение: сообщество безопасности и дискурсивная сила, сохраняющая конкуренцию. При этом сложившиеся системы не могут быть устойчивыми, невзирая на соглашения, так как устойчивость системы зависит от признаваемых всеми участниками правил и взаимопринятия [5]. В конструктивистской системе координат международные отношения постоянно меняются, поэтому она больше других подводит к идее многополярности. Зарубежные авторы оценивают изменения в системе международных отношений с учетом глобализационных процессов, которые сделали межгосударственное сотрудничество более интенсивным, чем когда бы то ни было в мировой истории. Эти исследователи делают акцент именно на ростки новых центров силы и подчеркивают, что картина многополярности почти всегда будет нечеткой и неустойчивой. Так, Е. Эшвуд и Е. Купер указывают, что термин остается неясным и скорее означает идею, что в мире есть несколько важных глобальных держав, которые не обязательно должны быть супердержавами. Кроме того, растет значение и так называемых «средних центров силы»: Турции, Бразилии, Южной Кореи, Австралии [6]. М. Гриффитс полагает, что многополярность означает мировую политическую систему, в которой важную роль играют более чем два государства, имеющих сопоставимые силовые потенциалы. Поэтому для точного понимания многополярности необходимо провести классификацию государств в соответствии с их военным и экономическим потенциалом [7, p. 651]. М. Бабич также отмечает, что многополярность нужно представлять как способность актора влиять на других участников культурным, историческим, идеологическим, политическим, информационным образом, а военный и экономический потенциал выступают вспомогательными инструментами. Такой подход «открывает» вход в многополярность многим государствам. Более того, М. Бабич относит к международным акторам и негосударственных участников, замечая, что в рамках многополярности появляются возможности для всех в горизонтальных (между государствами) и вертикальных (между государствами и негосударственными игроками) взаимодействиях [8, p. 9–14]. Многие зарубежные авторы придерживаются позиции, что сама по себе трансформация глобализации привела к проблемам в функционировании имеющихся международных институтов и изменениям в системе международных отношений, позволив стать ее полноценными участниками многим, что бросает вызов США [9]. Интересно, что незападные исследователи отмечают: изменение трендов глобализации и появление новых игроков не означает, что западная система обрушена окончательно [10]. Некоторые зарубежные исследователи рассматривают новый мирный порядок с точки зрения соответствия его интересам США, которые почти два десятилетия формировали однополярную систему. Более того, многие считают, что США могут извлечь выгоду из новой ситуации, поскольку многополярность предоставляет американским политикам новые возможности для действий [11]. Для того чтобы избежать необходимости признания новых игроков, ряд зарубежных авторов даже предлагает новый термин «мультиплексность» вместо «многополярность», а для описания мультиплексности мирового порядка используются расплывчатые критерии способности государств к взаимодействию и их способности осуществлять лидерство и инициировать сотрудничество. На основании роста числа международных договоренностей исследователям стало ясно, что мир становится мультиплексным, т.е. многоуправляемым: его зависимость от воли отдельных великих держав сократилась, и ныне мировой порядок скорее определяется совместной работой государств в рамках различного рода кластеров сотрудничества [12]. Еще один термин, регулярно используемый зарубежными исследователями для описания мировой системы, – «сложная многополярность», которую формируют три доминирующих полюса: США, Китай и ЕС при наличии региональных военно-политических держав, к которым относят Турцию и Россию, не имеющих достаточного экономического веса в мировой системе. В этой системе не учитывается фактор блоков, союзов и партнерств [13]. Классификация государств с точки зрения статуса центра силы остается сложной темой. Так, Дж. Киерсмэкер отмечает, что мир является биполярным в военном смысле, но уже стал многополярным в экономике и других сферах [14, p. 14]. При этом даже экономическая многополярность ставится иной раз под сомнение, так как США по-прежнему представляют 25% мирового ВВП [14, p. 26] и в военном отношении сохраняют лидерство [15]. Тем не менее, незападные авторы, которые признают текущее лидерство США, все же отмечают, что ситуация меняется, а США постепенно теряют роль сверхдержавы [16, p. 109–110]. В отечественном академическом дискурсе многополярность чаще всего трактуется как новая, более сбалансированная и равноправная система международных договорённостей, которая может включать самых разнообразных участников. Так, В.С. Солуянов отмечает, что многополярность – открытый процесс [17], а В.В. Попов подчеркивает многоцивилизационный характер многополярности, отмечая особую роль России [18; 19]. А.Д. Воскресенский и М.Л Лагутина обращают внимание на формирование новых макрорегиональных комплексов (глобальные регионы), говоря о процессе формирования полицентричной мировой системы [20; 21]. Таким образом, авторы сходятся в том, что число акторов, влияющих на систему международных отношений, в том числе через участие в новых союзах, выросло. Очевидно, что новые центры силы – это в том числе и страны БРИКС, и примкнувшие к ним. Но тогда что такое многополярность в контексте внешнеполитических стратегий данных государств? Мы говорим о «глобальной многополярности» по-индийски или «многополярной глобализации» по-китайски, или о многополярности как о суверенном равенстве по-русски, или о многополярности как системе сдержек и противовесов по-бразильски, или как о новом способе формирования своего международного участия по-южноафрикански? При этом не меняется основной вопрос, определяющий характер системы международных отношений, невзирая на ее изменения: кто обладает всеми видами ресурсов, чтобы влиять на нее? Система международных отношений всегда была асимметричной в разные исторические периоды, и даже в условиях недолгой однополярности супердержава в лице США нуждалась в поддержке союзников, которые при этом зависели от нее в военно-политическом плане. Государства-лидеры всегда выстраивают систему баланса для собственной устойчивости, вовсе не думая о том, что это, возможно, вносит дисбаланс в целом в международную систему. В частности, расширение баз НАТО и США, которое было названо способом решения комплекса задач в сфере безопасности, свидетельствовало о сознательном создании дисбалансов в системе международных отношений. И в ситуации, когда, казалось бы, уже везде главенствовали НАТО и США, активно распространял свои нормы и стандарты ЕС, а против неравноправного характера соглашений и несбалансированной системы, в которой не учитывается голос стран «международного большинства», выступила Россия. Позиции России были поддержаны странами БРИКС, формировавшими экономические связи для сопротивления экономико-финансовому диктату стран евроатлантической солидарности. О наличии общих позиций на восприятие многополярности как инструмента противодействия диктату стран евроатлантической солидарности и как способа укрепления собственных национальных экономик свидетельствуют результаты коллективного исследования СМИ ряда евразийских государств. Предложенные результаты исследования позволяют уточнить понимание термина «многополярный мир» в разных странах, как дружественных, так и недружественных России. Методы и материалы Исследование «Видение многополярности в странах Евразии: сравнительный анализ», проводившееся на базе Факультета международных отношений СПбГУ и направленное на изучение публикаций ведущих СМИ в различных странах Евразии в контексте восприятия и использования термина «многополярность», позволило получить результаты, которые требуют систематизации и обнародования. Исследование проводилось посредством контент-анализа, где системой категорий были следующие проявления многополярности: трансформация международных отношений (деглобализация, децентрализация, новые центры силы, мировой порядок, Глобальный Юг); геополитические вопросы (СВО, международные организации БРИКС, НАТО, ЕС); изменения в позициях акторов международных отношений (суверенитет, рост влияния России и Китая). В качестве материалов для анализа были отобраны ведущие СМИ Евразии, которые транслируют как государственную, так и экспертную точки зрения, а также представляют материалы по опросам населения. Статьи были изучены за период с февраля 2022 года (начало СВО как объективный показатель вызова диктату Запада) по февраль 2025 года (годовщина события, которую часто используют для оценки изменений в системе международных отношений). На постсоветском пространстве были проанализированы данные следующих СМИ: РИА Новости (Россия), Zakon.kz, Tengrinews.kz (Казахстан), Kun.uz (Узбекистан). Среди европейских СМИ были отобраны следующие: BBC (Великобритания), Der Spiegel (Германия), El País (Испания), Le Monde (Франция). Из СМИ государств различных регионов Азии были использованы такие как: South China Morning Post (Китай), Montsame News Agency (Монголия), Hürriyet (Турция). Исследование состояло из трех основных этапов. На первом этапе происходил выбор страны и ведущего СМИ для анализа с учетом его политических позиций, объема аудитории и т.п., а также разрабатывалась система категорий для анализа. На втором этапе были проанализированы все СМИ за указанный период с точки зрения следующих аспектов: частотность упоминания темы на основе выделенных категорий; темы (сюжеты), через которые рассматривается многополярность. На третьем этапе, анализируя эти упоминания, были сделаны выводы о характере упоминаний (негативный – если звучит критика; нейтральный – присутствуют разные, но сбалансированные оценки; или позитивный – если делается акцент именно на позитивное влияние многополярности). Данная информация позволила систематизировать полученный материал, определить группу стран, идентично воспринимающих процессы многополярности; группу стран, которые выступают против многополярности и негативно оценивают ее последствия; а также выявить отдельные нюансы, на которые можно обращать внимание в двустороннем и многостороннем диалоге[1]. Результаты Сам термин «многополярность» упоминается в СМИ редко. Чаще многополярность представлена или как процесс, или в виде отдельных сюжетов, свидетельствующих о том, что система международных отношений трансформируется: роль России и Китая, БРИКС+ (а также ШОС для стран пост-СССР и Азии); изменение позиций стран Глобального Юга; ослабление позиций ЕС и даже НАТО. При этом, если в СМИ Европы подобные процессы вызывают негативные оценки, то в других регионах они воспринимаются по большей части позитивно. Так, страны Азии делают упор на многоформатном и многостороннем равноправном диалоге, пишут о перспективах развития государств, обретении ими суверенитета, в том числе технологического, и даже о возможностях отстаивать собственную культуру. При этом страны Азии дают наибольшее разнообразие оценок многополярности. Например, в СМИ Монголии подчеркиваются экономические преимущества многополярности и возможности выстраивать многоформатный диалог, в котором будет слышен голос небольшой страны. Для СМИ Турции ситуация многополярности является неоднозначной: там поднимают вопрос, как ее использовать в своих политических целях. Взгляд Китая представляет особый интерес. В Китае многополярность воспринимают как способ уйти от геополитической неопределенности (сразу отметим, что для стран Запада многополярность – это и есть геополитическая неопределенность). Для Китая многополярность – это не полный отказ от глобализации, а ее трансформация в многополярную глобализацию (в то время как для Запада это свертывание глобализации). Важно, что в Китае полагают свою страну опорой многополярности, голосом Глобального Юга, несущим ответственность за изменения системы международных отношений и формирование справедливого мирового порядка, за реформирование глобальных организаций в лице ООН и ВТО (Всемирная торговая организация). Многополярность для Китая, судя по материалам изучаемого СМИ, – это инструмент для укрепления экономического интернационализма, постамериканского порядка, формирования устойчивых транспортно-логистических систем, превращения Китая в великую современную социалистическую державу. Таким образом, в китайском дискурсе многополярность является технологией управления глобальными процессами, и поэтому неудивительно, что она подтверждается, прежде всего, фактами договоренностей и устойчивой торговли. Тут же подчеркнем, что и в России многополярность объясняется через множественные многоформатные договоренности, но во многом и через идеи обеспечения справедливости и безопасности. Важно, что в обоих важнейших государствах БРИКС (Россия и Китай) утверждается: многополярное развитие мира не зависит от сверхдержав. Примечательно, что в СМИ Китая к важнейшим государствам, укрепляющим многополярность, относят и Северную Корею. Кроме того, Россия и Китай признают значение БРИКС в развитии многополярности. В контексте большого разнообразия оценок многополярности страны Азии сближаются со странами пост-СССР. Наибольший объем упоминаний многополярности выявлен в СМИ России, что закономерно с учетом роли России в развитии многополярности. На пространстве пост СССР по числу упоминаний за Россией следуют страны ЕАЭС (Казахстан), а затем уже наблюдатель в ЕАЭС (Узбекистан), что также закономерно. Соответственно, эти страны дают следующие оценки многополярности: позитивные (Россия) – позитивно-нейтральные (Казахстан) – нейтральные (Узбекистан). Если проанализированные СМИ России делают упор на баланс сил и справедливый миропорядок, то изученные СМИ Казахстана и Узбекистана пишут про стремление удержать многосторонность (многовекторность), отмечают как позитивные возможности в развитии, так и вызовы, и риски. Поэтому опасения этих стран в отношении многополярности тем больше, чем меньше они включены в интеграционный (институциональный) проект в евразийском пространстве. Однако позиции участников сближаются благодаря более-менее равнозначному восприятию ШОС. В странах Европы тема многополярности в разных ракурсах в большей степени обсуждается в Испании, которая является европейским энергетическим хабом сжиженного природного газа, и во Франции, которая в рамках ЕС называет себя лидером демократического мира. В Великобритании стремятся не обсуждать само явление, даже лишний раз не упоминать это слово. В странах Европы многополярность воспринимается в основном через призму роста влияния России и Китая, а также Индии и в целом БРИКС. Отсюда в изученных СМИ следуют обвинения, прежде всего, России и Китая (их называют ревизионистами) в формировании угроз мировой стабильности и в нарушении международной безопасности. При этом НАТО и ЕС выступают в европейских СМИ в качестве гарантов безопасности мирового порядка. В странах Европы многополярность воспринимают в большей степени не как создание сбалансированной системы международных отношений, а как ослабление западной системы, основанной на правилах, поэтому утверждение многополярности там рассматривается, в том числе, через призму СВО. В отличие от стран других регионов, СМИ Европы обращают внимание не только на БРИКС, но и признают значение СВО в этом процессе. Они преподносят свою роль в противодействии России как противостояние «демократии» «авторитаризму» и, значит, многополярности. Таким образом, СМИ Европы в большей степени пишут о многополярности как о кризисе международных отношений, хотя в СМИ постсоветских стран и Азии говорят о формировании новых возможностей для сотрудничества. Обсуждая многополярность, европейские СМИ делают акцент на БРИКС, партнерстве Китая и России и даже на СВО. Поэтому в СМИ Европы в отношении многополярности звучит негативный подход, в СМИ других регионов – позитивный или позитивно-нейтральный. С учетом этих фактов, сходное восприятие многополярности выявлено в СМИ стран пост-СССР и Азии. Европа (те страны, что были объектами исследования) стоит особняком. Полученные результаты позволяют нам сделать системные выводы о процессах многополярности. Во-первых, в настоящее время мы наблюдаем становление многоформатного, многоуровневого (т.е. многополярного) мира, представленного, в первую очередь, двумя основными проектами-процессами многополярности, но не ограниченного ими. Один из них связан с условно многополярным (условно, равноправное партнерство в союзах западных и ряда незападных государств мира) Североатлантическим альянсом (НАТО) и политико-экономическим проектом в лице ЕС, который заявляет о себе как о центре силы в многополярном мире, бросая условный вызов США. Другой проект действительно основан на идеях многополярности, осуществляется преимущественно на пространстве «пост-СССР» (ЕАЭС) и направлен на Восток и Юг, откуда идет встречное движение с предложением партнерства и сотрудничества (форматы ШОС и БРИКС). Западный вариант многополярности, в котором участвуют не только разные государства, признающие лидерство США, но и союзы, и блоки, не способен предложить равноправное партнерство для всех стран и остается заложником формата пост-однополярного мира и исторически выстроившейся иерархичной структуры международных отношений при опоре на глобализацию. Поэтому неудивительно, что, развивая общий кластер-союз, западные государства при этом воспринимают многополярность как угрозу своим позициям. В этой связи западный проект вносит противоречивость в формирование сбалансированной многополярности, при которой необходима система из более чем двух мощных государств, опирающихся на многофункциональные и многоуровневые межгосударственные взаимодействия. В западном проекте объединения союзников и управления миром речь скорее идет о конкретных предложениях союзникам действовать более свободно при повышении финансирования «сюзерена» в лице США. Поэтому условный коллективный Запад не может быть лидером в нынешней трансформации системы международных отношений. Ему необходимо пройти несколько этапов адаптации к изменившимся условиям. Запад в настоящее время находится только на первом этапе этого процесса: он перестает быть коллективным и начинает учитывать наличие разных, даже находящихся в противоречии друг другу, национальных интересов внутри своих сетевых структур. После этого возможно выйти на другой уровень и признать интересы государств, не входящих в западный экономический или военно-политический союз. Более того, для этого коллективному Западу, скорее всего, потребуется вообще отказ от нынешней формы евроинтеграции и тем более НАТО. Во-вторых, важно, что если в пределах интеграционных союзов западного типа все еще утверждается единый взгляд на мир, то на пространстве «пост-СССР» и Азии признаются разные идентичности со своим историческим опытом. Это объясняет, почему однополярный мир изначально не мог быть устойчивым: никому нельзя упрощать мир, претендуя на универсальность и гегемонию, так как в итоге это приводит не к договорённостям, а к выстраиванию системы международных отношений, исходя из интересов гегемона, что подрывает поиски баланса и дипломатических основ. Например, Запад все еще подтверждает свой моральный авторитет тем, что заставляет другие страны принимать его точку зрения на Россию, прежде всего благодаря антироссийским резолюциям и санкциям. Тем не менее, даже при преобладании точки зрения признаваемого лидера в лице США, на Западе все же разворачивается конфликт между идеями суверенитета и надсуверенности. В этой связи возникающие расхождения между западными странами воспринимаются как внезапный кризис, что приводит к значительному снижению скорости в принятии решений. Наглядный пример демонстрирует ЕС, притом, что возникают разногласия и по линии ЕС-НАТО. Важно отметить, что ЕС как интеграционная группа оторвана от евразийских процессов и примыкает к евроатлантической группе, ведомой США. США опираются в целом на ЕС как на партнера по евроатлантической солидарности, разрывая Евразию на части и укрепляя этот разрыв фактором деления стран на группы с точки зрения их демократичности. Также очевидно, что с учетом своих стратегических интересов, направленных против альтернативных интеграционных проектов, западные страны прямо заинтересованы в дестабилизации ситуации в Евразии. Подтверждением чему служит и начало конфликта на Украине, а также более ранние вторжения западных коалиций в Ирак, Ливию, Сирию, а до этого так называемая «гуманитарная интервенция» в Югославию и другие примеры. В-третьих, западный проект по объединению мира по своим правилам сталкивается с конкуренцией в лице евразийских интеграционных многофункциональных взаимодействий. Именно Россия чаще всего на практике выражает несогласие с политикой США и в целом коллективного Запада. Поэтому, с точки зрения США и их партнеров в Евразии, Евразийский экономический союз (ЕАЭС) рассматривается неизбежно как продвижение России и ее влияния на постсоветское пространство, на Евразию (в формате ШОС) и даже на весь мир в контексте БРИКС. В этих структурах Россия является одним из ключевых участников всех новых форматов межгосударственного взаимодействия. При этом многополярная система может быть сейчас утверждена только взаимодействием государств в разных союзах, т.е. через интеграцию интеграций. При наличии устойчивых системно-структурных связей между этими организациями мы можем говорить о многополярности и даже фиксировать степень ее развития. В таком случае изучать многополярность необходимо именно в контексте множественных взаимосвязанных интеграционных процессов. Поэтому интеграционные договорённости под конкретные задачи являются приоритетным направлением в конструировании многополярного мира. Конечно, межгосударственное соперничество сохранится, но именно качество международного сотрудничества, осуществляемого на новых площадках, характеризующееся отсутствием стремления к тотальной универсальности участников, определяет стабильность мировой системы. Поэтому, хотя многополярность и сохраняет конкуренцию, но через новые структуры способна управлять и стабилизировать отношения между государствами. В-четвертых, наиболее показательные примеры «интеграции интеграций» (прим. – выражение приписывается А. Лукашенко) представляет постсоветское пространство в лице ЕАЭС, который развивает сотрудничество с разными государствами Евразии. Так, ЕАЭС подписал соглашения о зоне свободной торговли с Ираном[2], с ОАЭ[3] и Монголией[4], с Вьетнамом[5], Сингапуром[6] и Сербией[7]. В 2019 г. вступило в силу Соглашение о торгово-экономическом сотрудничестве с Китайской Народной Республикой[8]. В 2018 г. Евразийская экономическая комиссия (ЕЭК) подписала меморандум о торгово-экономическом сотрудничестве с МЕРКОСУР[9]. ЕЭК продолжает переговоры с БРИКС о промышленном сотрудничестве и выработке общих принципов конкурентного и антикоррупционного законодательства[10]. При этом БРИКС, в который входят государства разных континентов, в наибольшей степени олицетворяет идею сложной многополярности. Так, Декларация БРИКС, принятая на XVI саммите в Казани в 2024 г., которую эксперты назвали манифестом многополярного мира, подтверждает приверженность стран-участниц укреплению многосторонности для справедливого глобального развития[11]. Декларация XVII саммита БРИКС, прошедшего в Рио-де-Жанейро в июле 2025 г., отметила ценность многополярности в развитии международных отношений: «Многополярность может расширить возможности развивающихся стран и государств с формирующимся рынком для раскрытия их конструктивного потенциала и обеспечения выгодной для всех инклюзивной и справедливой экономической глобализации и сотрудничества»[12]. Еще одним инструментом продвижения многополярности является ШОС. Например, 3 октября 2025 г. в Астане в рамках Казахстанской энергетической недели состоялась встреча высокого уровня стран Шанхайской организации сотрудничества и Лиги арабских государств для обсуждения устойчивой энергетики[13]. Кроме того, ШОС активно расширяется, создавая большое пространство сотрудничества в сфере безопасности. В настоящее время в организацию входят Беларусь, Индия, Иран, Казахстан, Китай, Киргизия, Пакистан, Россия, Таджикистан и Узбекистан; Афганистан и Монголия имеют статус стран-наблюдателей. Партнерами по диалогу являются Азербайджан, Армения, Бахрейн, Египет, Камбоджа, Катар, Кувейт, Мальдивы, Мьянма, Непал, ОАЭ, Саудовская Аравия, Турция, Шри-Ланка. Тяньцзиньская декларация Совета глав государств-членов ШОС, принятая 1 сентября 2025 г., заявляет о «стремлении участников к созданию более справедливого, равноправного и представительного многополярного мироустройства, открывающего новые перспективы для развития государств и взаимовыгодного международного сотрудничества»[14]. Заключение Таким образом, проведенное исследование и сопоставление его данных с конкретными решениями, принятыми в рамках ЕАЭС, ШОС и БРИКС, подтверждает, что многополярность уже стала характеристикой современной системы международных отношений. Полученные данные позволяют выработать рекомендации для России, которая является важным актором в утверждении многополярного мира. Россия в наибольшей степени развивает многополярность через многоформатный диалог (ЕАЭС, ШОС и БРИКС+). При этом нельзя опираться лишь на решение задач безопасности и экономического сотрудничества и пренебрегать культурным взаимодействием, ведь многополярный мир отчасти является и постглобализационным, а значит, повышается значимость культурного и образовательного обмена и проектов в качестве подтверждения голоса отдельно взятого государства. При этом России необходимо укреплять диалог по разным направлениям не только с Китаем, но и с Ираном, и с Северной Кореей, с другими дружественными странами, а также активизировать торгово-экономическое сотрудничество и с постсоветскими странами, что позволит укрепить позитивное восприятие многополярности в этих государствах. На пространстве «пост-СССР» идея многополярности наилучшим образом сопрягается с имеющимися экономическими проектами в сфере инфраструктуры и энергетики, культурными программами благодаря сотрудничеству в рамках ЕАЭС и ШОС. Следует учитывать, что на восприятие многополярности в этих странах во многом влияют их отношения с Россией и Китаем, притом, что многие страны намерены отстаивать идею многовекторности для снижения рисков (соответственно, России нужен мониторинг внутриполитических процессов для понимания степени и характера многовекторности). Отметим, что важна своевременная реакция на негативные публикации в разных странах, объяснение позиции России не только национальными интересами и потребностью в безопасности, но и изменением несправедливого мирового порядка, стремлением к достижению более устойчивого и равноправного развития мира, особенно в контексте взаимодействия с постсоветскими государствами. Для этого необходимо активное продвижение российских социальных медиа за рубежом среди основных партнеров. При этом в некоторых странах уже нет необходимости тратить значимые средства на изменение облика России, так как, например, в британских СМИ сформировалось устойчивое негативное восприятие России, а инструменты влияния на позицию западных средств массового вещания практически отсутствуют. Поэтому необходимы иные каналы взаимодействия (социальные медиа). Следует акцентировать внимание на том, что многополярность важна для всех стран, так как создает равноправное сотрудничество и является противодействием проявлению неоколониализма во взгляде на мир и международные отношения в западных СМИ. В информационной повестке необходимо делать акцент именно на корректном понимании многополярного мира, который служит равноправному диалогу, противостоит НАТО и колониализму западных государств. Соответственно, нужны консолидированные позиции международного большинства, включая африканские государства. Не менее важным аспектом является выстраивание равноправного диалога с США для взаимного признания национальных интересов. [1] Видение многополярности в странах Евразии: сравнительный анализ. 30.04.2025 // Институт современного государственного развития (ИСОГОР): [сайт]. URL: http://isogor.ru/?p=3761 (дата обращения: 02.09.2025). [2] Free Trade Agreement between the Eurasian Economic Union and its Member States, of the one part, and the Islamic Republic of Iran, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/7903/ (дата обращения: 03.08.2025). [3] Economic partnership agreement between the Eurasian Economic Union and its member states, of the one part, and the United Arab Emirates, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/10065/ (дата обращения: 06.08.2025). [4] Interim Trade Agreement between the Eurasian Economic Union and its Member States, of the one part, and the Mongolia, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/10063/ (дата обращения: 06.08.2025). [5] Free Trade Agreement between the Eurasian Economic Union and its Member States, of the one part, and the Socialist Republic of Viet Nam, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/1639/ (дата обращения: 06.08.2025). [6] Free Trade Agreement between the Eurasian Economic Union and its Member States, of the one part, and the Republic of Singapore, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/4696/ (дата обращения: 06.08.2025). [7] Free Trade Agreement between the Eurasian Economic Union and its Member States, of the one part, and the Republic of Serbia, of the other part // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/4757/ (дата обращения: 06.08.2025). [8] Соглашение о торгово-экономическом сотрудничестве между Евразийским экономическим союзом и его государствами-членами, с одной стороны, и Китайской Народной Республикой, с другой стороны // Евразийский экономический союз (ЕАЭС): [сайт]. URL: https://docs.eaeunion.org/documents/238/3676/ (дата обращения: 07.08.2025). [9] ЕЭК и МЕРКОСУР заключили Меморандум о торгово-экономическом сотрудничестве. 19.12.2028 // Официальный сайт Министерства иностранных дел Российской Федерации: [сайт]. URL: https://www.mid.ru/ru/maps/uy/1580483/ (дата обращения: 07.08.2025). [10] Сотрудничество ЕЭК и Бразилии в рамках БРИКС открывает новые возможности. 29.01.2025 // Евразийская экономическая комиссия (ЕЭК): [сайт]. URL: https://eec.eaeunion.org/news/sotrudnichestvo-eek-i-brazilii-v-ramkakh-briks-otkryvaet-novye-vozmozhnosti-/ (дата обращения: 11.08.2025). [11] Казанская декларация. Укрепление многосторонности для справедливого глобального развития и безопасности. 23 октября 2024 года // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://static.kremlin.ru/media/events/files/ru/MUCfWDg0QRs3xfMUiCAmF3LEh02OL3Hk.pdf (дата обращения: 20.08.2025). [12] Декларация Рио-де-Жанейро. Укрепление сотрудничества Глобального Юга для более инклюзивного и устойчивого управления. 10.48612/rg/RGW.28.4.1 327.7 multipolarity post-Soviet space Eurasia EAEU SCO BRICS EU NATO Mass Media https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.2/ 1__eremina_n_v__9-24.pdf

RAR RUS 25-39 0000-0002-0678-3347 North-West Institute of Management of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration Toropygin Andrey toropygin-av@ranepa.ru

Saint Petersburg, Russia

0000-0002-4759-0015 North-West Institute of Management of the Russian Presidential Academy of National Economy and Public Administration Nikolaenko Anastasia nikolaenko-av@ranepa.ru

Saint Petersburg, Russia

Central Asia and Caucasus as a Model for the Formation of the Greater Eurasian Partnership Introduction. The formation of a Greater Eurasian Partnership is not only a project implementation task but also a crucial part of Russia's Eurasian strategy. Partnership offers an opportunity to unite the Eurasian space, "assembling" various institutions, formats, integration structures, and initiatives into a new economic architecture. The objective of this study is to analyze the feasibility of using the Central Asia and Caucasus subregion as a model for the formation of a Greater Eurasian Partnership within the GEP development process. Materials and Methods. This study utilized academic publications, regulatory literature, and media sources. Documents from international organizations, in particular, the UN Economic Commission for Europe, served as sources. Comparative analysis, the "peace through victory" concept, and case studies were employed. Results. A comparative analysis of the development of institutions (in the broad sense) in Central Asia and the Caucasus, as well as one of the four Asian subregions – Border Asia, which includes developing countries – was conducted. The development experience of the identified subregions was examined. Each state articulated its foreign policy priorities, including strengthening regional integration. However, overall, it was not possible to establish its own integration structures. At the same time, the subregion has developed mechanisms for interaction, such as various partnerships and formats for interaction and cooperation, primarily the "Central Asia + 1" format. External initiatives by various actors, including the UN, China through the Belt and Road Initiative, and Turkey through the Organization of Turkic States, have a significant impact on the development of cooperation. Many initiatives can be seen as attempts to limit Russia's influence. This paper discusses various mechanisms for interaction in the subregion. Discussion. Since the beginning of the 21st century, the subregion has assumed an important place in global politics. However, various conflicts have remained unresolved. The multi-vector policies of these countries have played a significant role in this. A focus on extra-regional centers of power contributes to turbulence. Under these conditions, the economy serves both as a means of political pressure and as a prerequisite for resolving political conflict. In particular, economic transport projects increase and improve trade; on the other hand, they conflict with existing agreements, leading to political complications. Conclusion. Over more than thirty years of development, the Central Asia and Caucasus subregion has experienced and/or emerged from various conflicts, including armed ones, which have contributed to the emergence of adequate resolution mechanisms. Integration processes have developed the social and economic spheres. Partnerships and formats have become mechanisms for modern cooperation. Finally, initiatives/projects such as the Belt and Road Initiative and the Organization of Turkic States have extended far beyond Asia. All of this is concentrated in the Central Asia and Caucasus subregion, and in this sense, this subregion can be considered a model for the formation of the Greater Eurasian Partnership. Введение Современная Азия становится новым центром силы. На протяжении последних двух десятилетий Азия превратилась в важнейший регион с высокими темпами экономического развития. При этом очевидно, что на столь огромном пространстве находятся различные государства со своими жизненными установками и возможностями их решения. Хотя существуют некоторые нюансы в определениях, многие специалисты, в том числе российские, например, Глазьев С.Ю., Тимофеев И.Н. и др., рассматривают это пространство как Евразийский регион. Евразия занимает больше трети общей площади планеты, здесь живут две трети человечества, находятся огромные запасы полезных ископаемых и другие важнейшие ресурсы. Такие исследователи, как Кортунов А.В., Карпинская Е.О. и др. отмечают, что этот континент «остается разъединенным или, точнее, расколотым на множество больших и маленьких фрагментов. Это относится и к евразийской безопасности, и к политическому пространству континента, и к евразийской экономике, науке и культуре»[1]. Возникает вопрос о возможном объединении пространства. У разных стран на этот счет есть собственные предложения. Наиболее известны три проекта: китайская инициатива «Один пояс – один путь», российский проект «Большое евразийское партнерство» и турецкий проект Организации тюркских государств (ОТГ). Говоря о российском проекте, необходимо напомнить, что концепция «Большого евразийского партнерства», впервые озвученная президентом России В.В. Путиным в 2015 г., исходит из того, что первые шаги должны быть сделаны в экономике. «Большое Евразийское партнерство» (БЕП) – это модель мировой экономической архитектуры, направленная на создание многополярного мира, основанного на принципах взаимовыгодного сотрудничества и уважения суверенного равенства государств. Именно поэтому все больше внимания уделяется выстраиванию конструктивных отношений с партнерами в Евразии. ЕАЭС – важнейшая часть как проекта, так и евразийской стратегии России. А. Кортунов выделил основные принципы, на которых, по его мнению, должно строиться Большое евразийское партнерство. По его мнению, в первую очередь, «Партнерство» – это не потенциальный конкурент региональным интеграционным структурам и не выступает объединением евразийского Востока против европейского Запада. Во-вторых, оно строится, сохраняя существующие различия в моделях социального, политического и экономического развития и предусматривает гибкие формы подключения. В дальнейшем постепенно будут затрагиваться и другие формы сотрудничества, главная из которых – безопасность. В-третьих, партнёрство не должно замыкаться в регионе Евразии, а находить единомышленников в других регионах, при этом строительство таких связей должно идти снизу вверх. Задача «Партнерства» собрать детали (интеграционные структуры АСЕАН, ЕАЭС, ВРЭП, проекты ОПОП, организации ШОС, АТЭС, АСЕМ) воедино, не в ущерб тому, что действует эффективно[2]. Исходя из целей БЕП, можно предположить, что наиболее сложная субрегиональная часть партнерства – Центральная Азия и Кавказ. Именно здесь сосредоточено основное количество различных противоречий. Но и большое количество механизмов «сборки» здесь уже опробованы, и часть уже оправдала себя. Что касается противоречий, то в случае нахождения механизмов их разрешения есть все основания надеяться на успешное формирование БЕП. В этом смысле можно говорить, что моделью формирования БЕП является субрегион Центральной Азии и Кавказа. Таким образом, объектом анализа является Большое евразийское партнерство, а предметом – роль субрегиона Центральной Азии и Кавказа в реализации модели БЕП. Для анализа модели конструирования БЕП использованы публикации научных изданий, материалы нормативно-правовой литературы, материалы СМИ. Источниками послужили документы международных организаций, в частности, Европейской экономической комиссией ООН и другие. В целом, собственных интеграционных структур в регионе создать не удалось. Вместе с тем, в субрегионе широко развиты такие механизмы взаимодействия, как различные партнерства, форматы взаимодействия и сотрудничества, в первую очередь формат «Центральная Азия+ 1». Методы и материалы Основными источниками исследования являются научные публикации, материалы средств массовой информации, нормативные акты, посвященные региональной интеграции в евразийском регионе. Кроме того, использованы проекты и программы по развитию Центральноазиатского региона, а также сведения из новостных лент российских и центральноазиатских источников. Для анализа материалов использовались методы сравнительного анализа и case-study, позволившие получить анализ развития политических институтов Центральной Азии и Кавказа, пограничной Азии, в которые входят развивающиеся страны. Результаты и их обсуждение Успешное развитие азиатских стран, включающих в себя Китай, Индию, Россию, Казахстан и другие, не вызывает сомнения. Так, например, развитие внутренней торговли стран региона составляет 52%, что выше, чем в регионе Северной Америки – 40,7%. [1, с. 120]. Подходов к описанию Азии достаточно много. Например, выделяются «четыре» Азии»: развитая Азия, отдельно Китай, развивающаяся и пограничная Азия. В группу стран «пограничной Азии» входят Афганистан, Индия, Бангладеш, Фиджи, Казахстан, Кыргызстан, Мальдивская Республика, Пакистан, Шри-Ланка, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан. Реальный валовой национальный продукт этой группы стран составляет 3,5 трлн. долл., а доля региональных потоков капитала – 34 % [1, с. 121]. Для этой группы государств характерны низкий уровень торговли, но высокий удельный вес аутсорсинга бизнес-услуг, а также наличие молодой рабочей силы и ускоренная урбанизация. Однако по индексу государственного управления страны (в основном) находятся в конце списка государств. Можно утверждать, что такое положение дел характерно для всех субрегионов, где находятся развивающиеся страны. В данном случае это является плюсом модели Большого евразийского партнерства. Мы анализируем пространство Центральной Азии и Кавказа, а именно такой субрегион выделяется Европейской экономической комиссией (ЕЭК) ООН. Очевидно, что основанием для этого может, например, служить то, что все страны в определенный и недолгий период были в составе СНГ. Но основные направления развития стран были разными. Страны Кавказа были заняты разрешением внутренних конфликтов (что и было побудительным мотивом для вступления в Содружество) и не спешили развертывать региональный интеграционный процесс. Страны Центральной Азии поддержали не только общую интеграцию в рамках СНГ и далее частично в рамках ЕврАзЭС/ЕАЭС, но и попытались развернуть свои собственные проекты. Окончательно институциональная структура четырех стран Центральной Азии (кроме выбравшего путь нейтралитета – Туркменистана) сформировалась в 1998 г. и получила название Центральноазиатское экономическое сообщество (ЦАЭС) [2, с. 30–32]. В 2001 г. было принято решение о создании на базе ЦАЭС новой структуры – Организации Центрально-азиатского Союза (ОЦАС), что и было реализовано в том же году. В 2004 г. по предложению президента Узбекистана И. Каримова к ОЦАС присоединилась Российская Федерация. Таким образом, получилось, что состав государств ОЦАС и созданной в 2000 г. международной экономической организации Евразийское экономическое сообщество (ЕврАзЭС) отличался только участием Узбекистана. Было принято решение интегрировать ОЦАС в ЕврАзЭС (2005 г.). А через некоторое время Узбекистан вышел из ЕврАзЭС (2008). В качестве повода, по мнению ряда экспертов, например, Абатурова В., Алексеенковой Е.С., явилось то, что в ЕврАзЭС было принято решение о создании Таможенного союза в составе трех, готовых к этому государств – Белоруссии, России и Казахстана [3, с. 33]. Для специалистов такое развитие событий не было неожиданным. Нельзя было сказать, что эти структуры имели существенные недостатки. Но времени и ресурсов для их развития было недостаточно. Новые независимые государства больше были вынуждены заниматься собственными проблемами. Задачи государственного строительства стран Центральной Азии были отягощены серьезными кризисами в экономике, социальными неурядицами, а также вооруженными конфликтами. Узбекский исследователь Ф. Толипов пишет, что «не было серьезных индикаторов, которые бы свидетельствовали о скором ухудшении региональных отношений в целом… Хотя сама ОЦАС не являлась структурой для эффективного решения всех региональных проблем, она оставалась весьма актуальной по двум причинам: она обеспечивала крайне необходимую платформу для контроля этих проблем»[3]. Отчасти, с этим можно согласиться. Но следует уточнить, что другая структура этих государств, хотя и чисто функциональная, не преуспела в решении вопроса, для которого была создана. Речь идет о Международном фонде спасения Арала (МФСА), созданного в 1993 г.[4]. Впрочем, это, может быть, была и нерешаемая задача, но главное, в тот момент у государств не было необходимых ресурсов, в том числе и политической воли, для поддержания ритма регионализации. Отрицательную роль сыграло и соперничество Казахстана и Узбекистана за лидерство в регионе. Во многом под влиянием извне сложился формат «Центральноазиатская пятерка». Свою роль в этом сыграл Европейский Союз, страны которого взаимодействовали со странами Центральной Азии. О важности такого взаимодействия – одинаковости форматов – говорили многие эксперты, в том числе М. Кротов. Но в дальнейшем формат изменился на «5+1». В 2015 г. состоялась встреча руководителей государств Центральной Азии с госсекретарем США Джоном Керри. Именно тогда формат показал готовность всех стран-участниц к взаимодействию и кооперации, обозначил самый широкий общий круг общерегиональных проблем, по которым мог вестись многосторонний диалог [3, с. 37]. Также плодотворно развивались взаимодействия государств Центральной Азии с Южной Кореей и Японией»[5] [3, с. 49]. Взаимодействие стало затухать после начала СВО, но развивалось взаимодействие и в других форматах. Таблица 1/ Table 1 Основные направления взаимодействия в форматах The Main Areas of Interaction in the Formats Формат Основные направления сотрудничества «5+ЕС» торговля, ресурсы «5+Республика Корея» ресурсы, медицины, туризм «5+Япония» технологии, экономическое сотрудничество «5+США» транспорт, экономика, ресурсы «5+Россия» экономика, ресурсы, безопасность «5+Китай» энергетика, экономика, безопасность СНГ, ОДКБ, ЕАЭС, ШОС, АСЕМ В 1990-е годы Армения, Азербайджан, Грузия в рамках СНГ пытались решить свои внутренние конфликты. В начале XXI века СНГ, ШОС, АСЕМ являются важными дискуссионными форумами. ОДКБ, несмотря на ограничение зоны ответственности территориями стран-участниц, является основной структурой безопасности в регионе. Лидеры стран Центральной Азии без представителей других государств впервые встретились только в 2018 г. За это время страны достаточно четко артикулировали свои интересы. Некоторые вошли, некоторые не вошли в различные межгосударственные структуры. При этом, конечно, в очень упрощенном виде это выглядит так: Туркменистан – нейтральное государство; Узбекистан предпочитает двусторонний формат взаимодействия; Киргизия и Казахстан – члены Евразийского экономического союза; Таджикистан входит во все евразийские структуры, кроме ЕАЭС [4, с. 37]. Встреча глав государств в 2018 г. была названа «консультативной встречей». На ней было объявлено, что следующая состоится в наступающем году, а потом встречи станут регулярными. Некоторые аналитики увидели в этом вторую попытку в формировании региона и стали рассматривать существующие в мире интеграционные структуры, которые могли бы стать моделями для этого процесса. Очевидно, что у каждой из стран региона уже есть история независимости. Каждое из государств артикулировало приоритеты своей внешней политики, в том числе и укрепление региональной интеграции. Одним из факторов, способствующим вновь начать продвижение в сторону формирования региона стало решение Генеральной Ассамблеи ООН, принявшей резолюцию об укреплении сотрудничества в Центральной Азии, что, как известно, произошло во время пленарного заседания летом 2018 г. Процесс, инициированный Узбекистаном, получил логическое завершение в единодушном голосовании членов ООН за представленный текст резолюции «Укрепление регионального и международного сотрудничества в целях обеспечения мира, стабильности и устойчивого развития в регионе Центральной Азии». Она так и была воспринята странами, что «ознаменовало новый этап в истории стран Центральной Азии и стало сигналом к консолидации региона. Впервые с момента обретения независимости в 1991 г. государства ЦА подтвердили свою способность не только предпринимать совместные действия для решения общих региональных проблем, но и для обеспечения благополучия и процветания своих граждан»[6]. Немаловажно и то, что положение России в регионе изменилось. Влияние России уменьшилось из-за ее экономической слабости и неспособности, по мнению аналитиков, удовлетворить ожидания центральноазиатских элит в отношении партнерства, а не патронажа[7]. Естественно, усилилась мощь Китая, как в экономическом, так и в финансовом плане. Для всех стран это колоссальный вызов – не попасть в зависимость. Нормализация отношений между Казахстаном и Узбекистаном продвигалась столь успешно, что аналитики вновь заговорили о проектах собственной региональной интеграции, несмотря на ее огромную стоимость (только административный штат сотрудников Евразийской экономической комиссии в Москве – 1 тысяча человек[8]). На эту роль были предложены несколько региональных объединений. Эксперты по России и Евразии С. Фредерик Старр, С. Корнел и Х. Гильмор предложили Ассоциацию стран Юго-Восточной Азии (АСЕАН), Северное сотрудничество, Вышеградскую группу, Южноамериканский общий рынок МЕРКОСУР. Причем, по их мнению, предпочтение имели две первые структуры[9]. Из этой идеи ничего не получилось, но интересно, что она существует и сегодня. В свое время Р.О. Кеохейн говорил, что институты имеют значение в том смысле, что создают взаимозависимость, дающую благоприятные результаты в получении общественных благ, и не допускают негативные влияния на рынок[10]. Институционализация способствует сдерживанию конфликтности. Институционализация региона происходила, в первую очередь, под влиянием России. Основные структуры, созданные при активном участии России, – это СНГ, ЕврАзЭС/ЕАЭС, ОДКБ. Содружество Независимых Государств стало зонтичной организацией. ЕАЭС не может раскрыть свой потенциал из-за санкционного давления. ОДКБ – это два направления обеспечения безопасности. Первое направление связано с «новыми вызовами» современности, а именно борьбой с терроризмом, наркотрафиком, нелегальной миграцией, сотрудничеством в сфере информационной безопасности. Последнее время усилился элемент сотрудничества по линии министерств по чрезвычайным ситуациям. В этой корзине и миротворчество, и реагирование на кризисные ситуации. Второе: воссоздание коллективных вооруженных сил, военной инфраструктуры государств-участников, предназначенной для территориальной обороны и отражения внешних военных угроз «старого типа». Это создание региональных военных группировок: российско-белорусской, российско-армянской и коллективных сил быстрого развертывания[11]. В силу разных причин, но в первую очередь вследствие разнонаправленности внешней политики и соответствующего понимания суверенитета, несмотря на возможность (наличие документов о реагировании на кризисные ситуации), такие операции не проводятся. Косвенно проблемой безопасности занимается и ШОС. Поскольку рестарта интеграции не получилось, вновь стала использоваться переговорная платформа в формате «5+1» [2, с. 33]. Но до этого, в мае 2021 г. в Сиане (Китай) состоялась встреча министров иностранных дел центральноазиатских стран и КНР. Результатом встречи явилось учреждение формата «5+1», страны Центральной Азии – Китай. Это стало результатом взаимодействия между собой руководителей МИДов шести стран. Встречи руководителей внешнеполитических ведомств позволили согласовать общую цель – продвижение взаимовыгодного сотрудничества в современных условиях. Согласованный формат позволил перейти к формированию механизмов, которыми стали: - координационный орган на уровне министров иностранных дел; - контактный механизм в каждом внешнеполитическом ведомстве; - механизм, способствующий поддержанию регулярного диалога на академическом и экспертном уровнях. Также существуют и другие механизмы, способствующие взаимодействию[12]. Формат через свои механизмы призван увеличить отдачу от участия стран в продвижении инициативы ОПОП в увеличении транспортного потенциала и развития торговли, решении социальных проблем и т.д. Формат состоялся и как взаимодействие пяти стран Центральной Азии, и как механизм взаимодействия с КНР. На встречах определяются конкретные направления сотрудничества в увеличении торговли через создание региональных цепочек добавленной стоимости, совместных промышленных кластеров, повышения сотрудничества в продвижении цифровой экономики, реализации инновационных программ и проектов в области науки, технологий и т.д. Однако перейти на более углубленный вариант региональной интеграции не позволяют противоречия и конфликты между государствами. Так, на четвертой Консультативной встрече глав государств Центральной Азии в Кыргызстане (июль 2022 г.)[13] предполагалось подписать Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве в целях развития Центральной Азии в ХХI веке, но его не подписали Таджикистан и Туркменистан[14]. Правда, договорились создать экспертную площадку для разрешения пограничных споров между Кыргызстаном и Таджикистаном[15]. Можно предположить, что это поможет налаживанию диалога. Касательно результатов встречи и самого формата существуют различные мнения. Есть оптимистические, но есть и достаточно пессимистические, которые основываются на утверждении, что «выбрать общую тактику поведения слишком маловероятно - страны региона слишком разные, и эта их разность вряд ли позволит создать хоть какую-то форму кооперации, тем более глубокую»[16]. По нашему мнению, это достаточно пессимистический взгляд. По умолчанию здесь предполагается интеграционная структура в форме международной организации. Но есть и другие механизмы, например, механизм «партнерство». Партнерству как типу международных отношений присущ продолжительный характер взаимодействия, глобальная и региональная общность целей и задач, возможность и желательность учитывать интересы друг друга и партнерства в целом. В арсенале партнерства имеются и механизмы реализации, практически любого сотрудничества, в том числе и очень тесного. Именно это и начинает реализовываться сегодня. Страны Южного Кавказа, Армения, Азербайджан и Грузия, прошли другой путь. Вступив в СНГ, они пытались решить с его помощью свои внутренние конфликты. После 2008 г. Грузия вышла из СНГ, создав соответствующий прецедент. Сейчас, по всей видимости, Армения покинет ОДКБ. И хотя иногда звучали предложения о формировании собственной интеграционной структуры, страны были слишком озабочены собственными вопросами, чтобы заниматься этим. А вот предложения о создании общей консультативной региональной платформы звучали достаточно часто. В 1999 г. идею создания «Пакта стабильности на Кавказе» выдвинул премьер-министр Турции С. Демирель. В 2008 г. турецкий премьер-министр Р. Эрдоган предложил план «Кавказкой платформы стабильности и сотрудничества». В 2010 г. с подобной же инициативой выступил президент Грузии М. Саакашвили (платформа «Единый Кавказ»). К идее вернулись в 2021 г. в Москве, формально было принято решение о создании Консультативной региональной платформы «3+3»: Азербайджан, Армения, Россия, Турция, Иран, Грузия. При этом последняя, не возражала, но и не участвовала. В дальнейшем формат стал действовать в вариантах т.н. «кавказских геополитических треугольников»: «Азербайджан – Россия – Турция», «Азербайджан – Армения – Иран». Нельзя сказать о сходстве развития двух субрегионов. Но общие черты, очевидно, есть. И там, и здесь, по разным причинам, не удалось перейти на этап экономической интеграции. И там, и здесь большое влияние на развитие субрегионов оказали внешние игроки. Представляется, что определяющей в этом процессе стала многовекторная внешняя политика государств. В турбулентном мире, когда после 2022 г. фактически начался этап вооруженного противостояния России с Западом, многовекторная политика, так или иначе, вырождается в предпочтение одному из центров силы, с одной стороны, а с другой – в преувеличение необходимости защиты суверенитета и национальных интересов. Деятельность России по решению задач Специальной военной операции, когда Россия была поставлена в условия необходимости защищать себя от экзистенциальной угрозы Запада, пытающегося нанести ей стратегическое поражение, возвратила к жизни концепцию «мир через победу». Концепция подразумевает, что достижение мира возможно только после военной победы над противником. Эта идея предполагает, что мир, установленный в результате поражения врага, будет более прочным и стабильным, чем мир, достигнутый путем компромиссов или уступок. Так стал действовать Азербайджан после войны 2020 г. Полностью перехватив инициативу, он сумел навязать свои условия в разрешении конфликта. Армения же попыталась договориться с Западом, изменив многовекторность своей внешней политики на этот центр силы. В июне 2025 г. в г. Астане прошел второй саммит Китай – Центральная Азия в формате «5+1». На нем были подписаны Договор о вечном добрососедстве, дружбе и сотрудничестве (тот, что не подписали в 2022) и Астанинская декларация, закрепившая общие подходы к региональному взаимодействию. Среди крупных проектов – запуск железной дороги Китай – Кыргызстан –Узбекистан (ККУ). В проекте определено участие Азербайджана, который обеспечит кратчайший путь из Западного Китая в Европу, минуя территорию России. А через Зангезурский коридор в перспективе эта страна может поддерживать баланс с интересами Турции и ЕС, Азербайджан может сыграть роль ключевого связующего звена между Востоком и Западом. Вообще большое влияние на происходящее в этом субрегионе оказал очередной саммит Организации экономического сотрудничества (ОЭС), проведенный в 2025 году в Баку. Он оказал большое, в первую очередь, эмоциональное воздействие на присутствующие страны и, к сожалению, заложил, если не линию игнорирования российских интересов на Кавказе и в Центральной Азии, то существенного ограничения влияния России. Руководство Азербайджана, используя победу в Нагорном Карабахе, в соответствии с концепцией «мир через победу», старается получить как можно большие дивиденды. Армения и Азербайджан в Белом доме США парафировали Мирный договор между двумя государствами. Страны также подписали трехстороннюю декларацию, где подтвердили открытие транспортного сообщения с азербайджанским эксклавом Нахичевани (можно сказать, что, это подтверждение итогов войны 2020 г.). Так называемый «Маршрут Трампа ради международного мира и процветания» (TRIPP), по сути дела, это новое название Зангезурского коридора, а управлять им будут американцы[17]. Зангезурский коридор становится камнем преткновения. Это железная дорога, построенная еще в советские времена для выхода к Ирану и Персидскому заливу. Предполагается, что в настоящее время этот путь может стать частью международного транспортного коридора «Север – Юг». Для Баку коридор важен как связь между частями страны и, конечно, с точки зрения транзита из Центральной Азии. Против «сделки по-американски» выступил Иран. По мнению российских экспертов, «есть риск, что такие крупные игроки с интересами в регионе, как Россия и Иран, окажутся за бортом»[18]. Но пока Россия не сделала официальных заявлений. Однако может быть создан транспортный коридор между ЦА и Западом в обход России. Учитывая договор между странами Центральной Азии и Китаем от 2025 г., это важно для КНР. В феврале 2024 г. в послании Федеральному собранию Президент В. Путин говорил о необходимости формирования новой равной и неделимой безопасности в Евразии. О том, что БЕП связан с безопасностью, отмечалось многими экспертами. Но всегда подчеркивалось, что это экономическая безопасность, не построенная на старых принципах вокруг НАТО. Понятно, что сегодня, это можно сказать это ключевой элемент, в том числе и БЕП. О принципах евразийской безопасности Президент России высказался на выступлении в МИД Российской Федерации в июне 2024 г. Ее архитектура должна формироваться исходя из комплексности самой безопасности, включающей и военно-политическую, и экологическую, социальную направленность и т.д. Эксперты обратили внимание на важную деталь: использование экономики (санкций) как оружия в политических целях. Также важен зеркальный ответ, когда экономический фактор определяет политический[19]. Если экономические связи и сети взаимозависимости используются как оружие, то происходит разрыв подобных связей. А это ведет еще к большей фрагментации Евразии, против чего и направлено БЕП. И еще один важный сюжет является актуальным. Необходимо решать вопрос о том, как будет действовать договор о зоне свободной торговли между ЕАЭС и Ираном. Кроме того, современная ситуация ставит вопрос о нахождении Армении как в ЕАЭС, так и в ОДКБ. Сегодня Большое Евразийское партнёрство (БЕП) формируется как структура, объединяющая потенциалы ЕАЭС, ОДКБ, ШОС, ОТГ, АСЕАН и китайской инициативы «Один пояс, один путь». В данной структуре нет институциональных ограничений, которые бы препятствовали дальнейшему развитию интеграции по пути стран Центральной Азии и Кавказа. Сопряжение инфраструктурных проектов и торговли позволяет странам быть более гибкими, несмотря на разновекторность внешнеполитических курсов. Ведь Большое Евразийское партнерство открыто для новых участников и не накладывает излишних обязательств. Заключение Центральная Азия и Южный Кавказ – регион, который за последние тридцать лет из мировой периферии превратился в один из важнейших политических и экономических центров не только Евразии, но и всего мира. Получилось так, что здесь были опробованы некоторые модели политической и экономической модернизации, модели классической и открытой экономической интеграции. В теоретическом плане это оформилось в концепцию прагматического евразийства, сыгравшего большую роль в формировании перехода от Евразийского экономического сообщества к ЕАЭС. Руководителям Китая и России удалось сформировать партнерство между двумя, казалось бы, конкурентными проектами: БЕП и ОПОП. Созданная Шанхайская организация сотрудничества признана новой формой международной организации и является переходной формой к многополярному мироустройству. Были предложены и начали воплощаться в жизнь не только различные форматы межгосударственных взаимодействий, например, в форме миротворческой операции ОДКБ в кризисной ситуации в Казахстане, произошедшей в январе 2022 года, но и судьбоносные для всего мира проекты, а именно БЕП и ОПОП, направленные на формирование нового мирового порядка – многополярности и новой экономической архитектуры мира. Таким образом, субрегион Центральной Азии и Кавказа является пространством, где сосредоточены как противоречия многих стран, так и найдены многие механизмы «сборки». Большое Евразийское партнерство можно рассматривать в качестве модели реализации концепта Партнерства в целом. Очевидно, что в ближайшее время потребуются большие усилия со стороны российской дипломатии для положительного решения появившихся проблем. Сложности усугубляются еще и тем, что очевидно основное направление дипломатии сегодня – решение украинского кризиса. Кейс Армения – Азербайджан – США показал, что концепция «мир через победу» трактуется сегодня как «победитель практически получает все» вне зависимости от того, реальная это победа или «медиoпобеда» (в стиле гибридной войны). В ближайшее время России потребуется внести корректировки в политику отношений со странами Центральной Азии и Кавказа. Роль субрегиона Центральной Азии и Кавказа в формировании Большого Евразийского Партнерства сложно переоценить. [1] Кортунов А.В. Восемь принципов Большого евразийского партнерства. 25.09.2020 // Российский Совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/vosem-printsipov-bolshogo-evraziyskogo-partnerstva/?ysclid=mh0p86s1ay533682748 (дата обращения: 03.10.2025). [2] Кортунов А.В. Восемь принципов Большого евразийского партнерства. 25.09.2020 // Российский Совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/vosem-printsipov-bolshogo-evraziyskogo-partnerstva/?ysclid=mh0p86s1ay533682748 (дата обращения: 03.10.2025). [3] Tolipov F. Central Asia: Delayed Consultations, Suspended Integration. 02.07.2019 // The Central Asia – Caucasus Analyst: [сайт]. URL: http://www.cacianalyst.org/publications/analytical-articles/item/13578-central-asia-delayed-consultations-suspended-integration.html (дата обращения: 09.09.2025). [4] Саидамиров Б., Торопыгин А. Международные аргументы водных отношений. История участия международного сообщества в решении вопросов водного сотрудничества в Центральной Азии // Экономическое обозрение. 2019. № 4 (232). С. 36–41. [эл. доступ]. URL: https://review.uz/journals/view/4-232-2019 (дата обращения: 09.09.2025). [5] Хасанов У. Россия – Центральная Азия: горизонты сотрудничества. 14.11.2019 // Международный дискуссионный клуб «Валдай»: [сайт]. URL: https://ru.valdaiclub.com/a/highlights/rossiya-tsentralnaya-aziya/?sphrase_id=21355 (дата обращения: 09.09.2025). [6] Tursunov B. UNGA Adopts Resolution on Strengthening Cooperation in Central Asia. 05.09.2018 // The Central Asia – Caucasus Analyst: [сайт]. URL: http://www.cacianalyst.org/publications/analytical-articles/item/13532-unga-adopts-resolution-on-strengthening-cooperation-in-central-asia.html (дата обращения: 09.09.2025). [7] Horák S. Central Asia After Astana: From Integration to Cooperation. 30.04.2018 // The Central Asia –Caucasus Analyst: [сайт]. URL: https://www.cacianalyst.org/publications/analytical-articles/item/13509-central-asia-after-astana-from-integration-to-cooperation.html (дата обращения: 09.09.2025). [8] Рейтинг стран по ВВП на душу населения (ППС) // Информационный портал NoNews: [сайт]. URL: https://nonews.co/directory/lists/countries/gdp-per-capita-ppp (дата обращения: 03.10.2025). [9] Cornell, S.E., Starr, S.F. Modernization and Regional Cooperation in Central Asia: A New Spring? Central Asia-Caucasus Institute & Silk Road Studies Program. 2018 // Institute for Security and Development Policy. [эл. доступ]. URL: https://www.isdp.eu/publication/modernization-and-regional-cooperation-in-central-asia-a-new-spring/ (дата обращения: 09.09.2025). [10] Cornell, S.E., Starr, S.F. Modernization and Regional Cooperation in Central Asia: A New Spring? Central Asia-Caucasus Institute & Silk Road Studies Program. 2018 // Institute for Security and Development Policy. [эл. доступ]. URL: https://www.isdp.eu/publication/modernization-and-regional-cooperation-in-central-asia-a-new-spring/ (дата обращения: 09.09.2025). [11] Никитин А. ОДКБ: эволюция функций и структур обеспечения безопасности // Ежегодник СИПРИ. 2016. Вооружения, разоружения и международная безопасность. Русское издание. М.: ИМЭМО РАН, 2017. С. 910–927. [эл. доступ]. URL: https://www.imemo.ru/files/File/en/publ/2017/SIPRI_YEARBOOK_2016_RUS.pdf (дата обращения: 03.10.2025). [12] Внешняя политика и дипломатия Туркменистана: философия мира и сотрудничества. 26.02.2012 // Туркменистан. Золотой век: [сайт]. URL: https://turkmenistan.gov.tm/index.php/ru/post/16556/vneshnyaya-politika-i-diplomatiya-turkmenistana:-filosofiya-mira-i-sotrudnichestva (дата обращения: 01.10.2025). [13] Четвертая Консультативная встреча лидеров Центральной Азии в Кыргызстане – в фокусе общее региональное видение на противодействие внешним потрясениям. 22.07.2022 // News Central Asia: [сайт]. URL: https://www.newscentralasia.net/2022/07/22/chetvertaya-konsul%CA%B9tativnaya-vstrecha-liderov-tsentral%CA%B9noy-azii-v-kyrgyzstane-v-fokuse-obshcheye-regional%CA%B9noye-videniye-na-protivodeystviye-vneshnim-potryaseniyam/ (дата обращения: 12.10.2025). [14] Эмомали Рахмон подписал Договор о дружбе, добрососедстве и сотрудничестве в целях развития Центральной Азии в ХХI веке. 28.08.2025 // Media group ASIA-Plus: [сайт]. URL: https://asiaplustj.info/ru/news/tajikistan/power/20250828/emomali-rahmon-podpisal-dogovor-o-druzhbe-dobrososedstve-i-sotrudnichestve-v-tsentralnoi-azii (дата обращения 03.10.2025). [15] Orta Asya Devlet Başkanları 4. İstişare Toplantısı’nın Sonuçları. 29.07.2022 // Ankara Kriz ve Siyaset Araştırmaları Merkezi (ANKASAM): [сайт]. URL: https://www.ankasam.org/anka-analizler/orta-asya-devlet-baskanlari-4-istisare-toplantisinin-sonuclari/ (дата обращения 03.10.2025). [16] Погребняк Е. Страны Средней Азии ищут альтернативу России. 21.07.2022 // Взгляд. Деловая газета: [сайт]. URL: https://vz.ru/world/2022/7/21/1168664.html (дата обращения: 03.10.2025). [17] Постникова Е. Как Алиев и Пашинян договорились о «светлом будущем» и «коридоре Трампа». 09.08.2025 // РБК: [сайт]. URL: https://www.rbc.ru/politics/09/08/2025/6896e0a49a7947c490d89302 (дата обращения: 09.09.2025). [18] Постникова Е. На кого будет работать американский «маршрут Трампа» через Армению. 11.08.2025 // РБК: [сайт]. URL: https://www.rbc.ru/politics/11/08/2025/689a020c9a794712dd133105 (дата обращения: 09.09.2025). [19] Тимофеев И.Н. Асинхронная многополярность: векторы развития и параметры управления: сборник статей / Отв. ред. И.С. Иванов. Российский совет по международным делам (РСМД). М.: НП РСМД, 2025. 184 с. [эл. доступ]. URL: https://russiancouncil.ru/upload/iblock/066/3dqocicvjm7d8y18sfkjmwhtnvvmtg1v/RIAC_Asynchronous_Multipolarity.pdf (дата обращения: 03.10.2025). 10.48612/rg/RGW.28.4.2 327 Greater Eurasian Partnership The Concept of "Peace through Victory" Integration processes in the Caucasus Subregion Peace Treaty between Armenia and Azerbaijan Zangezur Corridor https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.3/ 2__toropigin_a_v__nikolaenko_a_v__25-39.pdf

RAR RUS 40-52 56938460900 0000-0002-2708-414X Saint-Petersburg State University Vasilyeva Natalia n52basil@gmail.com

Saint Petersburg, Russia

Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Nurullaev Shahin shakhin444@mail.ru

Saint Petersburg, Russia

Turkic Concept in Russian-Azerbaijani Relations Introduction. In the modern world, there is an active process of reviving the cultural memory of peoples, linked to the search for civilizational identity amid the collapse of the universalist model of globalization. In this regard, it is important to focus on the scholarly problem of the Turkic concept, according to which modern Russian archaeological discoveries have yielded invaluable historical material proving that Altai is the ancestral home of Turkic ethnos, writing and culture. Therefore, this article seeks to substantiate the growing role of regional ties among the peoples of Eurasia based on historical and linguistic commonalities, leading to the political, economic, and social integration of states. Materials and Methods. The research was based on specialized monographs, scholarly publications, and official documents of the Russian Federation and Azerbaijan. The results obtained using analytical, systemic, and structural methods allowed us to present historical and contemporary justifications for the Turkic concept and its influence on the development of Russian-Azerbaijani relations. Results. Discussion. It has been revealed that, amid the collapse of the globalist project to universalize the world along Western lines, the integrative role of shared ethnocultural ties among the Turkic-speaking countries of Eurasia is growing. In this context, it is important for Russia to strengthen the significance of Russia's Greater Altai as an important historical center of the origins of Turkic civilization. Long-standing political, economic, and cultural ties between Russia and Azerbaijan could form the basis for a new stage of economic and logistical development in the strategic region of Central Asia and the Caspian-Caucasus, based on Slavic-Turkic civilizational interaction. Conclusion. Russian diplomacy must more actively utilize the potential of the Turkic concept to formulate a modern political strategy for the multifaceted integration of Turkic states and Russia within Greater Eurasia. The results of this study may be useful for building new forms of historical and cultural ties between the peoples of Russia and Azerbaijan. Введение В настоящее время наметилась тенденция возрождения культурной памяти народов в противовес глобализации, выступающей антиподом цивилизационной идентичности. Идея С. Хантингтона о формировании мира цивилизаций, который приходит на смену миру идеологий, находит свое подтверждение в сближении народов на основе исторической и языковой общности, что ведет к политической, экономической и социальной интеграции государств, где население имеет общие этнокультурные корни. В этом контексте евразийская Россия представляет собой целый конгломерат славянских, тюркских, финно-угорских и других семей народов. Известна позиция классиков евразийства, согласно которой постепенное расширение ареала расселения восточных славян привело к историческим взаимосвязям с тюркоязычными народами. Так, по мнению П.Н. Савицкого, «в течение ряда тысячелетий политическое преобладание в евразийском мире принадлежало кочевникам. Заняв все пространство от пределов Европы до пределов Китая, соприкасаясь одновременно с Передней Азией, Ираном и Индией, кочевники служили посредниками между разрозненными, в своем исходном состоянии, мирами оседлых культур» [1, с. 538–539]. Именно классики евразийской теории, по мнению современного историка А.Ш. Кадырбаева, «сделали многое для того, чтобы включить тюркский степной мир в российскую историю, чтобы посмотрели на саму эту историю не с Запада, глазами европейцев с позиции европоцентризма, а как бы из другого мира – тюркского, степного, азиатского. Это обогатило российскую науку, позволило осознать некоторые стороны русского исторического процесса, в частности, взаимоотношений России с тюркскими культурами» [2, с. 8]. Говоря о современном положении дел на евразийском пространстве, важно подчеркнуть значение, которое предается этому многообразному единству народов Россией, как государством-цивилизацией, обеспечивающим «на общей территории гармоничное сосуществование различных народов, этнических, религиозных и языковых групп»[1]. В то же время ряд народов, в особенности тюркские, играют ключевую роль в формировании государственности на просторах Большой Евразии. Это особенно характерно для стран Центральной Азии, Китая, регионов Каспия и Кавказа, а также для Турции. В условиях кризиса глобализации перед странами славянского и тюркского мира (Азербайджан, Казахстан, Кыргызстан, Россия, Таджикистан, Турция, Узбекистан, а также Китай) стоит актуальная задача по выстраиванию новых интеграционных связей в этом макрорегионе. В этой связи представляется важным сосредоточиться на научной проблеме тюркского концепта, согласно которому Алтай и сопредельные территории являются прародиной тюркской культуры, что может стать идейной основой нового этапа экономического и логистического развития стратегического региона Центральной Азии и Каспий-Кавказ на основе славяно-тюркского цивилизационного взаимодействия. Поэтому в предложенном исследовании обозначена научная проблема обоснования возрастающей роли региональных связей народов Евразии на основе исторической и языковой общности, что ведет к политической, экономической и социальной интеграции государств. Материалы и методы Результатом большой работы историков, археологов, лингвистов и других специалистов стала разработка тюркского концепта, согласно которому обширные территории от Прибайкалья до восточноевропейских степей были одним из центров раннесредневековых тюркских империй, что дает основание считать этого регион прародиной тюркских народов Большой Евразии. Методологически важно представить исторические и современные обоснования тюркского концепта и его влияния на развитие российско-азербайджанских отношений, что дает возможность системного анализа перспектив российских связей с многообразным тюркским миром. По мнению азербайджанского историка А.Н. Мамедова, сейчас постепенно выкристаллизовывается новое представление и осознание того, какими собственно должны быть «самодостаточные евразийские государства и как эти государства могут укреплять свое взаимодействие, создавая общий и мощный евразийский экономический базис, и новую мега цивилизационную общность – «народ Евразии»[2]. В этой связи можно вспомнить размышления французского ученого Ф. Броделя об историческом времени, как времени большой длительности, благодаря которому можно понять многовековые связи евразийских народов, что служит, по мнению российского историка В.В. Сорокина, «обоснованием и основным смысловым ядром укрепления славяно-тюркского единства» [3, с. 244]. Данная тема нашла свое раскрытие в монографии Б.А. Аджаматова о перспективах содружества народов Евразии, которое является не только гарантом мира и стабильности, но и экономического развития [4]. Системный подход к теме развития связей тюркских народов представил китайский исследователь Чжан Юйянь, отметив важность Организации тюркских государств [5]. Методологически важным в контексте взаимоотношений России и Азербайджана является исторический материал монографии К.С. Гаджиева [6]. На основе сравнительного метода, Васильева С.А. показала возможные пути сближения Евразийского экономического союза (ЕАЭС) и Организации тюркских государств (ОТГ) [7]. Глубокий аналитический подход к современным внешнеполитическим вызовам РФ дает эксперт Д. Тренин, отмечая необходимость новых форм взаимодействия с геополитическими соседями [8]. Таким образом, рассмотрение темы тюркского концепта в рамках общего методологического подхода к исследованию исторических и современных взаимосвязей народов Евразии представляется научно оправданным. Обсуждение и результаты. Комплексные исследования корней тюркских народов нашли отражение в научных конференциях, которые в последние годы стали регулярно проводиться в России. Наиболее значимая по своему научному потенциалу стала I Международная конференция «Горный Алтай – прародина тюрков. К истории зарождения тюркской цивилизации» (2024). Важно подчеркнуть, что значительное внимание проблематике конференции уделило руководство страны, участие приняли представители Российского исторического общества, видные историки и политологи. В приветствии Президента Российской Федерации В.В. Путина подчеркивалось, что Евразия по праву считается колыбелью древнейших цивилизаций, в частности тюркской, а современные открытия российских археологов позволили изучить бесценные памятники тюркской письменности и культуры, подтверждающие центральную роль Алтая в их истории. Языки, традиции и уникальный уклад тюркских народов являются неотъемлемой и важнейшей частью многогранного культурно-исторического наследия России как уникальной страны-цивилизации[3]. Таким образом, результаты работы ученых в рамках научно-образовательного центра Большой Алтай представляют собой важный этнополитический материал для понимания России как прародины не только славян, но и степных народов Азии, подчеркивая тем самым фундаментальные основы российской цивилизации. Именно на этом акцентировал внимание участников конференции председатель Российского военно-исторического общества В.Р. Мединский: «Расселение тюркских племен определило на многие века судьбу России и многих других государств. Евразия – не только родина всех мировых религий, но и родина многих ключевых цивилизаций. Это отдельная сфера интересов, сфера преломления научных дискуссий многих мировых ученых. Именно поэтому мы здесь собрали представителей разных стран, чтобы обменяться мнениями. В целом, позиция большинства сходится вокруг базовой теории о том, что Большой Алтай – и есть та часть Северной Евразии, которая стала местом пассионарного взрыва, откуда тюрки и пошли по Евразии»[4]. Важно подчеркнуть, что в современных политических реалиях существует опасность создания геополитического разлома между Россией и тюркскими государствами, что всячески пропагандируется противниками развития всесторонних связей государств Большой Евразии. Активно внедряется тезис З. Бжезинского о необходимости раскола России по национальным границам, идея разрушения цивилизационного единения славян и тюрков. Этому вопросу уделил особое внимание С.Е. Нарышкин, выступая на научно-практическая конференции «Горный Алтай – прародина тюрков»: «На протяжении столетий формирования и развития тюркских этносов не прекращалось взаимопроникновение славянских и тюркских народов. Это историческое единство не только легло в основу становления российской государственности, помогая нашим предкам сообща развивать страну, но и стало залогом будущего успешного развития каждого народа России. Вспоминаются слова великого художника и ценителя Востока Николая Рериха: «Россия – не единая раса, – и в этом ее сила. Россия – это объединение рас, объединение народов»[5]. Таким образом, проведение масштабной научной конференции по изучению и популяризации позитивного опыта исторического взаимодействия тюркских народов со славянами и другими народами Северной Евразии стало не просто научным событием, а во многом определило новую российскую политическую стратегию по укреплению связей с тюркскими государствами на основе глубинных цивилизационных корней. Об этом говорил в своем докладе А.К. Аликберов – директор Института востоковедения РАН, подчеркивая значение славяно-тюркского союза в деле консолидации народов России: «Тюрки – являются очень важным компонентом, в том числе этнического состава Российской Федерации. И если мы говорим о консолидации государства, консолидации народов России, то славяно-тюркская общность имеет большое значение. В северной Евразии также славяне и тюрки являются двумя важными конгломератами народов. Их отношения и взаимодействия исторически были базисными, и через эти взаимоотношения сегодня мы можем находить соприкосновения со всеми народами этого евразийского пространства»[6]. Таким образом, I Международная научно-практическая конференция «Горный Алтай – прародина тюрков» стала важной вехой в историческом обосновании цивилизационных связей народов Большой Евразии, что особенно актуально в современных условиях активного национального строительства тюркских государств бывшего СССР, связи с которыми России необходимо укреплять в противовес, с одной стороны, стремлению Турции к возрождению пантюркизма, с другой стороны, росту радикального исламизма. В этом плане российской стороне важно найти новые формы укрепления связей с тюркскими миром. Одной из таких форм стало создание на базе Алтайского государственного университета (АлтГУ) международного научно-образовательного центра «Большой Алтай», чья деятельность предполагает формирование информационной базы, в основу которой положены оцифрованные материалы по археологическим памятникам, а также архивные документы по истории и культуре тюркоязычных и монголоязычных народов региона. Как сообщает портал «Научная Россия», ключевыми целями международного проекта «Тюркский мир Большого Алтая: единство и многообразие в истории и современности» являются создание международного сообщества ведущих тюркологов и систематизация накопленных в мире знаний о тюркской цивилизации, а также историко-культурного наследия таких народов, как казахи, якуты, уйгуры, киргизы, узбеки, татары, башкиры, азербайджанцы, туркмены и другие. С этой целью в реализации проекта приняли участие ученые из России, Казахстана, Киргизии, Узбекистана, Таджикистана, Монголии, Китая и Азербайджана. В рамках международного проекта «Большой Алтай» реализуются инициативы по консолидации научных исследований в области истории и культуры тюркоязычных народов. Создание виртуального музея и проекта «Тюркский мир Большого Алтая» позволяет систематизировать разрозненные материалы по древней истории региона, способствуя их изучению и популяризации. Также международный проект «Тюркский мир Большого Алтая» расширяет географию сотрудничества между университетами Центральной Азии, что напрямую способствует изучению и развитию тюркских языков и культур[7]. Важно подчеркнуть, что успех первой конференции 2024 г. о тюркской цивилизации на Алтае стал импульсом для проведения второй. Мероприятие запланировано на конец 2025 г., ожидаются ученые из России, Беларуси, Венгрии, Азербайджана, Казахстана, Кыргызстана, Узбекистана, Туркменистана и Монголии. Непреложным является факт, что именно Россия является государством-цивилизацией, в котором слились славянский и тюркский этносы. Об этом пишет в своем историческом исследовании «О великом славяно-тюркском единении в контексте Евразийской интеграции» [9] азербайджанский историк А.Н. Мамедов, который приходит к выводу, что славяно-тюркский мир – это не искусственно навязанное образование, это исторически сложившееся единение. По его мнению, при изучении российской истории, не нужно недооценивать роль тюркской знати, переходившей в православие. «Впрочем, некоторые даже сохранили мусульманскую веру, что не мешало им преданно служить российскому престолу. Тюркские языки знали не только многие видные люди России – полководцы А.В. Суворов, М.И. Кутузов, писатель Л.Н. Толстой, дипломат Н.П. Игнатьев, генерал Л.Г. Корнилов, но и целые сословия российского общества, например, казачество, в чьем быте и повседневной жизни тюркское степное культурное влияние было весьма заметным» [9]. Приведенные исторические факты, по-видимому, должны стать важным уроком для современной российской элиты, которая почти не владеет тюркскими языками, хотя в нынешних условиях это крайне важно для установления тесных связей с народами тюркского мира. Таким образом, можно сделать вывод, что тема славянско-тюркского взаимодействия на просторах Большой Евразии в последнее время в научной литературе, а также в выступлениях государственных деятелей России активно развивается, что заставляет задуматься о причинах столь взрывного интереса к историческим корням этого взаимодействия. Представляется, что для России в условиях санкционного давления и фактического разрыва экономических связей с европейскими странами бывшие советские республики Центральной Азии и региона Каспия-Южного Кавказа становятся важнейшими партнерами. Тем более, что их ресурсный и людской потенциал, а также открытие новых логистических возможностей в современных условиях незаменим для функционирования российской экономики. В этих условиях государства тюркского мира оказываются под политическим и экономическим давлением западных стран, которые, по мнению историка А.Н. Мамедова, стремятся разрушить основы евразийской интеграции и славяно-тюркского мира путем объединения неправительственных организаций тюркоязычных стран против евразийских интеграционных проектов, путем укрепления руководств тюркоязычных республик за счет проамериканской части истеблишмента [9]. В этих непростых условиях геополитической борьбы тезис об общих исторических корнях алтайской прародины тюрков становится важной составляющей российской внешней политики. Например, стала активно разрабатываться тема связи Азербайджана с алтайской исторической родиной, о чем много пишет заведующий отделом истории Востока Института востоковедения РАН А.Д. Васильев, подчеркивая, что «Алтай – прародина тюрок, поэтому неверно отказывать Азербайджану в принадлежности к тюркской цивилизации сопричастность Азербайджана к тюркской цивилизации, которая зародилась на территории Алтая, несомненна»[8]. В этом контексте можно трактовать и заявление главы МИД РФ С.В. Лаврова по поводу того, что Россия готова рассмотреть вопрос вступления в Совет сотрудничества тюркоязычных государств, если «эта организация будет готова принимать государства, где тюркоязычное население есть, но не доминирует»[9]. Важно подчеркнуть, что именно Азербайджан был одним из инициаторов создания Тюркского Совета (2009), в дальнейшем преобразованного в Организацию тюркских государств (ОТГ). Его учредителями стали Азербайджан, Турция, Казахстан и Киргизия. Позднее Узбекистан стал полноценным участником, а Венгрия и Туркменистан присоединились в качестве наблюдателей. В программном документе «Видение тюркского мира – 2040» определяются цели Организации на ближайшие 20 лет, где акцентируется внимание на поддержании мира в регионе, продвижении общих позиций по вопросам внешней политики, создании благоприятной среды для торговли, инвестиций и пр.[10] Организация тюркских государств имеет разные направления политического, экономического и гуманитарного взаимодействия, представленные такими структурами, как Международная организация тюркской культуры (ТЮРКСОЙ), Парламентская ассамблея тюркоязычных стран (ТЮРКПА), Международная тюркская академия, Международный фонд тюркской культуры и наследия и Тюркская торгово-промышленная палата. Выступая на Х саммите ОТГ, президент Азербайджана И. Алиев отметил, что «тюркский мир охватывает обширную географию с населением больше 200 миллионов человек и обладает большим экономическим потенциалом, энергетическими ресурсами, транспортными путями и современными военными возможностями»[11]. Однако, по мнению азербайджанского эксперта Ф. Мамедова, в деятельности организации есть серьезные проблемы, связанные с геополитикой, поскольку участники ОТГ имеют политико-экономические и военно-стратегические обязательства в прямо противоположных международных структурах: Турция – член НАТО и входит в европейское таможенное пространство, Казахстан и Киргизия – члены ОДКБ и ЕАЭС [10]. Бесспорно, состав ОТГ свидетельствует, что национальные интересы стран-участниц значительно отличаются, что связано с влиянием как ведущих региональных игроков (Россия и Турция), так и вне региональных (ЕС, США, Китай). В этих условия России необходимо сближение с тюркским миром, а Азербайджан может сыграть в этой ситуации важнейшую роль, поскольку «имеет не только давние братские узы, но и современные связи со всеми участниками организации»[12]. По мнению азербайджанского политолога Т. Аббасова, «в свое время Россия стала наблюдателем в Организации исламского сотрудничества, что значительно укрепила ее связи с исламским миром»[13], и, что особенно важно, результаты сказались сейчас, когда несмотря на давление Запада, резко растет экономическое взаимодействие с арабскими странами и странами Юго-Восточной Азии. Представляется, что российский «поворот на Восток» означает формирование много векторной схемы взаимодействий с государствами, которые в современных геополитических условиях выходят на первый план в контексте новых экономических и логистических перспектив развития России. В связи с этими обстоятельствами, «сотрудничество в рамках ОТГ в таких областях, как экономика, инвестиции, инновации, транспорт и коммуникации, туризм, наука и образование, несомненно, представляет интерес и для России» [10]. Эта тема нашла свое отражение и в ходе круглого стола: «Тюркология в глобальном мире: связь России и тюркского мира» на площадке мультимедийного пресс-центра ИА «Sputnik Казахстан». Так, ведущий научный сотрудник Института международных исследований МГИМО А.А. Князев отметил, что в России проживает около 15 миллионов представителей тюркской общности. Аналогичное число находится в соседнем Китае, в Иране их более 30 миллионов, а также значительные диаспоры есть в Таджикистане и Афганистане. Поэтому эти страны также следует привлекать к процессам интеграции, в частности в рамках Организации Тюркских Государств. Возможна даже дальнейшая интеграция этого объединения с ЕАЭС и Китаем, что принесло бы пользу развитию всего региона и способствовало бы тенденции к сближению[14]. Однако существуют и противоположные оценки перспектив расширения экономических контактов ОТГ и ЕАЭС, основанные на том, что ведущую роль в ОТГ играет Турция, которая не заинтересована в росте конкурентных позиций России. Кроме того, Китай относится к консолидации тюркского мира негативно, поскольку не заинтересован в турецком влиянии на тюркское население Синьцзян-Уйгурского автономного района [11]. Бесспорно, фактор исторической памяти и культуры может стать связующим в выстраивании интеграционных взаимодействий в регионе Каспий - Южный Кавказ, где Азербайджан играет ключевую роль благодаря своему географическому положению на берегу Каспийского моря. Закономерно звучит точка зрения заведующего отделом истории Востока Института востоковедения РАН А.Д. Васильева о значении для России Азербайджана, где «русский язык является маркером образованности, высокой культуры и принадлежности к научной, образовательной, культурной элите страны»[15]. Эту тему развивает профессор СПбГУ Н. Ниязов, отмечая, что сложности, возникшие в последнее время во взаимоотношениях РФ и Азербайджана, не могут изменить общий вектор политики двух стран. Задача российской и азербайджанской дипломатии заключается в том, чтобы создать большое поле пересекающихся интересов, искать варианты открытия новых окон возможностей: в сфере образования, культурного взаимодействия, но в первую очередь экономического взаимодействия. Например, для России и Азербайджана транспортный коридор «Север – Юг», который проходит от Санкт-Петербурга до Персидского залива, является жизненно необходимым логистическим проектом[16]. Экономическая стабильность Азербайджана стратегически важна для России, поскольку открывает новые возможности для бизнеса. Например, объем взаимных инвестиций исчисляется миллиардами долларов: азербайджанские вложения в РФ превысили 1 млрд долл., а российские в Азербайджан – 4 млрд долл. Объем внешней торговли между Азербайджаном и Россией в 2022 г. по сравнению с 2021 г. увеличился на 715 млн долл. США и вырос на 23,9 %. Российская Федерация в 2022 г. занимала третье место во внешней торговле Азербайджана [12, с. 196]. К этому надо добавить и возникшую в последнее время возможность открытия Зангезурского коридора, что будет означать прямое наземное авто- и железнодорожное сообщение Азербайджана не только с Нахичеванской автономией, но и еще один маршрут в Турцию. В 2021 г. президент Азербайджана Ильхам Алиев отметил, что «Зангезурский коридор объединит весь тюркский мир и станет для нас связующим звеном с Европой», а по мнению Президента Турции Реджепа Эрдогана «однажды можно будет проехать из Зангезура до Стамбула, цементируя позицию региона как транзитного и логистического хаба»[17]. Таким образом, роль Азербайджана объективно возрастает, что усиливает стремление Турции, особенно после разрешения карабахского кризиса, полностью включить в орбиту своих цивилизационных планов не только Азербайджан (один язык две страны), но и весь тюркоязычный мир, отстраняя регион от российских интеграционных расширений в рамках ЕАЭС. Сложившиеся геополитические реалии требуют от российской стороны новых креативных решений по усилению нашего экономического и культурного присутствия в регионе. Заключение Подводя итог изучению вопроса о роли тюркского концепта в российско-азербайджанских отношениях важно подчеркнуть, во-первых, в условиях краха глобалистского проекта на универсализацию мира по западному образцу возрастает роль региональных связей народов на основе исторической и языковой общности, что ведет к политической, экономической и социальной интеграции государств, где население имеет общие этнокультурные корни. Укрепление позиций России в тюркском мире во многом может быть связано, например, с получением статуса наблюдателя в ОТГ. И в этом значительную роль может сыграть Азербайджан, с которым Россией еще в 2022 г. была подписана Декларации о союзническом взаимодействии[18]. Во-вторых, идет активный процесс самоидентификации народов тюркского мира, где Алтай является важным историческим центром зарождения тюркской цивилизации, что требует формирования современной политической стратегии по многосторонней интеграции России и тюркских государств в рамках Большой Евразии. Представляется, что для снижения пантюркистских амбиций Турции, российской дипломатии необходимо проделать определенную работу по привлечению к алтайскому проекту тюркского концепта ученых и политиков Китая, Монголии, Афганистана, Ирана и других стран, где компактно проживают тюркские народы. В-третьих, давние политико-экономические и культурные связи России и Азербайджана могут стать основой нового этапа экономического и логистического развития стратегического региона Центральной Азии и Каспий-Кавказ на основе славяно-тюркского цивилизационного взаимодействия. В контексте текущих геополитических реалий перед российской дипломатией стоит задача максимизации своего потенциала для поднятия много векторных отношений с Азербайджаном на новый уровень, соответствующий современным геополитическим вызовам. [1] Указ об утверждении Концепции внешней политики Российской Федерации. 31 марта 2023 г. // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://www.kremlin.ru/acts/news/70811 (дата обращения: 02.09.2035). [2] Мамедов А.Н. Славяно-тюркский союз: больше, чем гипотеза // Евразийский диалог. 2024. № 2. С. 38–41. EDN: UMOKJW. [3] В Республике Алтай состоялась научно-практическая конференция «Горный Алтай – прародина тюрков». 08.10.2024 // Официальный сайт Российского исторического общества: [сайт]. URL: https://historyrussia.org/sobytiya/v-respublike-altaj-sostoyalas-nauchno-prakticheskaya-konferentsii-gornyj-altaj-prarodina-tyurkov.html (дата обращения: 03.09.2025). [4] Там же. [5] В Республике Алтай состоялась научно-практическая конференция «Горный Алтай – прародина тюрков». 08.10.2024 // Официальный сайт Российского исторического общества: [сайт]. URL: https://historyrussia.org/sobytiya/v-respublike-altaj-sostoyalas-nauchno-prakticheskaya-konferentsii-gornyj-altaj-prarodina-tyurkov.html (дата обращения: 03.09.2025). [6] Там же. [7] Тюркский феномен Большого Алтая. 03.08.2021 // Электронное периодическое издание «Научная Россия»: [сайт]. URL: https://scientificrussia.ru/articles/turkskij-fenomen-bolsogo-altaa (дата обращения: 10.09.2025). [8] Васильев А.Д. Славяно-тюркское единство – сложный культурно-исторический феномен. 20.07.2024 // Научно-образовательный центр алтаистики и тюркологии «Большой Алтай»: [сайт]. URL: https://bolshoy-altay.asu.ru/about/smi/aleksandr-vasilev-slavyano-tyurkskoe-edinstvo-slozh.html (дата обращения: 08.09.2025). [9] Гасанова М. Взгляд из Баку: зачем Россия хочет вступить в Тюркский совет. 28.07.2019 // Информационное агентство Regnum: [сайт]. URL: https://regnum.ru/article/2674798 (дата обращения: 07.09.2025). [10] В Шуше прошла панельная сессия на тему «Тюркский мир-2040: концептуальное видение будущего». 15.06.2024 // Азербайджанское государственное информационное агентство (АЗЕРТАДЖ): [сайт]. URL: https://azertag.az/ru/xeber/v_shushe_proshla_panelnaya_sessiya_na_temu_tyurkskii_mir_2040_konceptualnoe_videnie_budushchego-3058166 (дата обращения: 03.09.2025). [11] Юбилейный Х саммит Организации тюркских государств: с глобальным размахом и прагматичным прицелом. 07.11.2023 // Каспийский институт стратегических исследований: [сайт]. URL: https://caspian.institute/product/direkciya-regionalnyh-programm-kisi/yubilejnyj-h-sammit-organizacii-tyurkskih-gosudarstv-s-globalnym-razmahom-i-pragmatichnym-pricelom-38541.shtml (дата обращения: 09.09.2025). [12] Васильев А.Д. Славяно-тюркское единство – сложный культурно-исторический феномен. 20.07.2024 // Научно-образовательный центр алтаистики и тюркологии «Большой Алтай»: [сайт]. URL: https://bolshoy-altay.asu.ru/about/smi/aleksandr-vasilev-slavyano-tyurkskoe-edinstvo-slozh.html (дата обращения: 10.09.2025). [13] Гасанова М. Взгляд из Баку: зачем Россия хочет вступить в Тюркский совет. 28.07.2019 // Информационное агентство Regnum: [сайт]. URL: https://regnum.ru/article/2674798 (дата обращения: 10.09.2025). [14] Князев А. России надо войти в состав Организации Тюркских Государств. 21.09.2023 // Sputnik Казахстан: [сайт]. URL: https://ru.sputnik.kz/20230921/rossii-nado-voyti-v-sostav-organizatsii-tyurkskikh-gosudarstv---aleksandr-knyazev-38673482.html (дата обращения: 10.09.2025). [15] Васильев А.Д. Славяно-тюркское единство – сложный культурно-исторический феномен. 20.07.2024 // Научно-образовательный центр алтаистики и тюркологии «Большой Алтай»: [сайт]. URL: https://bolshoy-altay.asu.ru/about/smi/aleksandr-vasilev-slavyano-tyurkskoe-edinstvo-slozh.html (дата обращения: 10.09.2025). [16] Сорокин В. Ниязи Ниязов: Россия и Азербайджан заинтересованы в прочных отношениях. 01.07.2025 // Вестник Кавказа: [сайт]. URL: https://vestikavkaza.ru/news/niazi-niazov-rossia-i-azerbajdzan-zainteresovany-v-procnyh-otnoseniah.html (дата обращения: 11.09.2025). [17] О чем президенты Турции и Азербайджана договорились в Нахичевани. 25.09.2023 // РБК: [сайт]. URL: https://www.rbc.ru/politics/25/09/2023/651167c39a794729d9dcbbd7 (дата обращения: 14.09.2025). [18] Декларация о союзническом взаимодействии между Азербайджанской Республикой и Российской Федерацией. 22.02.2022 // Официальный сайт Президента Азербайджанской Республики: [сайт]. URL: https://president.az/ru/articles/view/55498 (дата обращения: 16.09.2025). 10.48612/rg/RGW.28.4.3 327 Slavic-Turkic world Russia Azerbaijan Organization of Turkic States Greater Eurasia https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.4/ 3__vasileva_n_a__nurullaev_sh_h__40-52.pdf

RAR RUS 53-69 0009-0005-7243-6756 Kyrgyz-Russian Slavic University named after the first President of the Russian Federation B. N. Yeltsin Gross Aleksandra aleksandragross18@bk.ru

Bishkek, Kyrgyzstan

Academic Vector of Soft Power: The Role of Slavic Universities in Eirasia’s Humanitarian Integration Introduction. In the context of the transformation of international relations, the concept of "soft power" is gaining strategic importance as a tool for building long-term humanitarian influence. Unlike the use of force, soft power is implemented through a system of educational and cultural practices that ensure trust, identity and attractiveness of the state. A special place in this process is occupied by the academic vector of soft power, where the key intermediaries are Slavic universities These universities represent a unique institutional model of humanitarian integration and serve as a channel for cultural and linguistic interaction between Russia and the CIS countries. The degree of study of the problem remains limited, which determines the scientific novelty of this work aimed at revealing the role of Slavic universities as an instrument of academic diplomacy and humanitarian integration in Eurasia. Methods and materials. The research is based on the theoretical and methodological approaches of neorealism, liberal institutionalism and the concept of soft power by J. S. Nye. They were supplemented by modern developments by Russian authors. Analytical, comparative-historical, and structural-functional methods were used, as well as content analysis of regulatory legal acts and strategic documents regulating the activities of Slavic universities. The empirical base consists of official materials from the Ministry of Education and Science of the Russian Federation, data from the websites of Slavic universities, and publications by leading Russian curatorial universities reflecting the institutional mechanisms of humanitarian cooperation. Results. The analysis has shown that Slavic universities are effective institutions of academic diplomacy and humanitarian integration. Their activities contribute to the strengthening of cultural and linguistic community, the development of academic mobility, the formation of professional communities of graduates and the implementation of joint educational and research projects. These mechanisms form a stable humanitarian presence of Russia in the Eurasian region and increase the effectiveness of the academic vector of soft power in comparison with traditional channels of cultural influence. Conclusion. The academic vector of soft power should be considered as an independent direction of Russia's humanitarian diplomacy. Slavic universities ensure the institutional stability of the humanitarian space, combine scientific, educational and cultural resources and form a positive image of Russia as a center of humanitarian attraction. The development of interstate educational models of cooperation confirms that academic diplomacy is one of the most effective instruments of Russia's foreign policy and humanitarian leadership in the Eurasian space. Введение Концепт «мягкой силы», сформулированный Дж. Наем, занял прочное место в политологическом дискурсе конца XX – начала XXI вв., превратившись из исследовательской категории в реальный инструмент мировой политики. Он выражает способность государств достигать поставленных целей не методами принуждения или давления, а средствами культурного обаяния, привлекательности ценностных систем и институциональных практик. Будучи восприняты другими обществами, они формируют внутреннюю готовность к сотрудничеству и адаптации к предложенным моделям [1, с. 5]. В этом контексте мягкая сила предстает не в виде второстепенного дополнения к традиционным рычагам внешней политики, а как интегрированный и долговременный ресурс, создающий новые механизмы влияния. Здесь решающее значение приобретают гуманитарные факторы, способные структурировать социальные и политические взаимодействия [2, с. 42]. Более того, воздействие нельзя свести лишь к символическому измерению, так как мягкая сила функционирует как системный регулятор, задающий траектории развития международных отношений, влияющий на устойчивость межгосударственных союзов и формирующий у элит и обществ долгосрочные поведенческие установки, закрепляющие политическую и культурную идентичность [3, с. 84]. Следовательно, мягкая сила может рассматриваться как стратегический фундамент, в основе которого лежит способность образования, культуры и ценностных ориентаций выстраивать пространство доверия и создавать предпосылки для подлинной интеграции в условиях усиливающейся глобальной конкуренции. Проблема исследования заключается в том, что при активном использовании концепта мягкой силы в научно-политическом дискурсе до сих пор не выработано целостного представления об её академическом измерении как об институционализированной форме гуманитарного влияния, основанной на образовательных практиках и ценностных моделях межкультурного взаимодействия. Несмотря на то, что российские славянские университеты фактически выполняют функции акторов гуманитарной дипломатии, их деятельность редко рассматривается в контексте системного анализа мягкой силы как стратегического инструмента внешнеполитического позиционирования России. Цель исследования состоит в том, чтобы на основе теоретико-методологического анализа раскрыть роль славянских университетов как инструментов мягкой силы, имеющих стратегическое значение в современной евразийской повестке, и обосновать академический вектор мягкой силы как самостоятельное направление гуманитарной дипломатии. Автором определены следующие исследовательские задачи: выявить теоретические основания академического измерения мягкой силы; проанализировать эволюцию представлений о роли образования и университетов в формировании гуманитарного лидерства; определить институциональные и ценностные механизмы, посредством которых славянские университеты способствуют укреплению интеграционного и культурно-языкового единства стран евразийского региона. Материалы и нормативно-правовая база Эмпирическая база исследования опирается преимущественно на теоретические источники: научные публикации, стратегические документы в сфере международного образования, а также нормативные акты и концепции гуманитарного сотрудничества России и стран СНГ. Их анализ позволил не только реконструировать основные этапы становления академического вектора мягкой силы, но и определить тенденции его институционального закрепления в евразийском контексте. Славянские университеты представляют собой особую модель межгосударственного сотрудничества, в которой образовательная и гуманитарная миссии соединяются с функциями культурной дипломатии. Их структура основана на принципе двойного подчинения: университеты действуют в правовом поле двух государств и находятся под кураторством российских вузов, что обеспечивает согласование образовательных стандартов и стратегических целей. Через совместные образовательные программы, академическую мобильность, научные исследования и культурные инициативы эти университеты формируют устойчивое пространство доверия и взаимопонимания, превращаясь в ключевые инструменты академического вектора мягкой силы России. Деятельность славянских университетов регулируется обширным комплексом нормативно-правовых актов, отражающих межгосударственный характер их учреждения и функционирования, а также закрепляющих их статус как уникальных образовательных организаций, действующих на основании соглашений между Российской Федерацией и странами-партнёрами. Учреждённые в разные годы, эти университеты стали правовой основой реализации академического вектора «мягкой силы» России, объединяя национальные образовательные системы и обеспечивая интеграцию в гуманитарном пространстве СНГ. Кыргызско-Российский Славянский университет имени первого Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина открыт в 1993 г. в соответствии с Договором о дружбе, сотрудничестве и взаимной помощи между Кыргызской Республикой и Российской Федерацией (г. Москва, 10.06.1992 г.), Указом Президента Кыргызской Республики (г. Бишкек, 28.09.1992 г.) и Соглашением между Правительствами Кыргызской Республики и Российской Федерации об условиях учреждения и деятельности КРСУ (г. Бишкек, 09.09.1993 г.), на основании Постановления Правительства Российской Федерации № 149 от 23.02.1994 г. и Приказов № 326-128/1 от 14.02.1994 г. Председателя Госкомитета Российской Федерации по высшему образованию и Министра образования и науки Кыргызской Республики. Университет имеет бессрочную лицензию Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки № 0000310 сер. 90Л01 от 16.08.2012 г. и свидетельство о государственной аккредитации № 3316 сер. 90А01, выданное 23 января 2020 г. и действующее до 23 января 2026 г. Значение КРСУ подтверждено Указом Президента Российской Федерации № 402-рп от 2003 г., которым коллективу университета объявлена благодарность за большой вклад в развитие кыргызско-российского сотрудничества в сфере образования, а также Совместным заявлением президентов Российской Федерации и Кыргызской Республики от 20 сентября 2012 г., где университет признан крупным образовательным, научным и культурным центром Центральной Азии. Белорусско-Российский университет (БРУ), правопреемник Могилёвского машиностроительного института, был преобразован в межгосударственное образовательное учреждение высшего образования в соответствии с Соглашением между Правительством Республики Беларусь и Правительством Российской Федерации, подписанным в г. Могилёве 19 января 2001 г., и Приказом Министерства образования Республики Беларусь № 371 от 23 сентября 2003 г. В дальнейшем статус университета подтверждён Соглашением между Правительством Республики Беларусь и Правительством Российской Федерации, а также приказами Министерства науки и высшего образования Российской Федерации от 14 декабря 2018 г. № 1157 и Министерства образования Республики Беларусь от 29 декабря 2018 г. № 932, согласно которым учреждение официально переименовано в межгосударственное образовательное учреждение высшего образования «Белорусско-Российский университет». Деятельность вуза закреплена Свидетельством о государственной регистрации юридического лица от 16 января 2019 г. № 700008843 и нормативными актами обеих стран, определяющими порядок реализации образовательных программ и сетевого взаимодействия с российскими университетами. Российско-Таджикский (Славянский) университет (РТСУ) создан в г. Душанбе в 1996 г. на основании Постановления Правительства Республики Таджикистан № 141 от 5 апреля 1996 г. «Об образовании Таджикско-Российского (Славянского) университета» и Постановления Правительства Российской Федерации № 604 от 17 мая 1997 г. «Об образовании и введении в действие Российско-Таджикского (Славянского) университета». Учредителями университета являются правительства Российской Федерации и Республики Таджикистан, а непосредственными органами реализации их полномочий - Министерство науки и высшего образования Российской Федерации и Министерство образования и науки Республики Таджикистан. Эти документы закрепили двусторонний статус университета, который действует в правовом поле обоих государств и служит инструментом гуманитарного сотрудничества на евразийском пространстве. Российско-Армянский (Славянский) университет (РАУ) был создан на основании Соглашения между Правительством Российской Федерации и Правительством Республики Армения об условиях учреждения и деятельности Российско-Армянского университета, подписанного 29 августа 1997 г. в Москве. Правовой механизм его создания оформлен Постановлением Правительства Республики Армения № 543 от 28 ноября 1997 г. и Совместным приказом Министерства общего и профессионального образования Российской Федерации и Министерства образования и науки Республики Армения № 1769/170-М от 1 июля 1998 г. «Об открытии Российско-Армянского (Славянского) университета». Дальнейшее развитие нормативной базы обеспечено Соглашением от 23 апреля 2003 г. о внесении изменений и дополнений в первоначальный документ 1997 г., что позволило расширить образовательные и исследовательские полномочия университета. Совокупность перечисленных документов, дополненная приказами и методическими письмами Министерства науки и высшего образования Российской Федерации, определяющими кураторство российских вузов (в частности, Санкт-Петербургского политехнического университета Петра Великого и Сибирского федерального университета), формирует целостную правовую основу функционирования славянских университетов. Эти акты не только закрепляют статус вузов как межгосударственных образовательных институтов, но и отражают согласованную позицию государств-учредителей в вопросах развития академической дипломатии, гуманитарного сотрудничества и продвижения русского языка и культуры за рубежом. Методы Сфера образования в контексте гуманитарного влияния государства занимает особое место, поскольку именно она позволяет осуществлять воздействие не прямым принуждением, а через систему ценностей, культурных норм и интеллектуальных ориентиров, которые усваиваются обучающимися в процессе получения знаний, а затем транслируются ими в профессиональной и общественной деятельности, формируя основу для воспроизводства заданных моделей поведения [4, с. 7]. Методологическая база исследования сформирована в русле интеграции теоретико-концептуальных подходов неореализма, либерального институционализма и конструктивизма, что позволило рассматривать феномен мягкой силы как многоуровневую систему символического и институционального влияния. В качестве теоретической основы использованы работы Дж. Ная, Й. Мелиссена, С.А. Караганова, Е.В. Колдуновой и других исследователей, рассматривающих образование и академическую дипломатию в качестве ключевых инструментов гуманитарного воздействия. Аналитическая рамка построена на принципах междисциплинарного синтеза, предполагающего совмещение политологического, социокультурного и институционального анализа, что позволило выявить внутреннюю структуру и функциональные механизмы академического вектора мягкой силы. В качестве основного метода применялся сравнительно-исторический анализ, обеспечивающий возможность проследить эволюцию форм гуманитарного влияния России через образовательные практики на постсоветском пространстве. Использовались структурно-функциональный и системный методы, позволившие рассмотреть славянские университеты не как изолированные образовательные институты, а как элементы целостной модели гуманитарной интеграции, где каждый уровень (образовательный, научный, культурный и коммуникационный) выступает частью единого механизма формирования идентичности. В качестве аналитического инструментария применялись методы контент-анализа и теоретического моделирования, обеспечивающие концептуализацию роли академических институтов в процессе воспроизводства гуманитарного влияния и ценностной сопричастности. Результаты Проведённое теоретико-методологическое осмысление феномена академического вектора мягкой силы позволило выявить, что университетская среда выступает не только пространством трансляции знаний, но и одним из ключевых механизмов гуманитарного влияния, способным формировать устойчивые ценностные ориентиры и идентичность новых поколений элит. Образование, рассматриваемое в качестве ресурса гуманитарной дипломатии, становится многоуровневой системой, где сочетаются образовательные, культурные и коммуникативные практики, а сам процесс обучения приобретает характер социокультурного взаимодействия, обеспечивающего воспроизводство моделей доверия и сотрудничества в международной среде. Теоретический анализ показал, что славянские университеты, созданные на межгосударственной основе, выполняют функцию институциональных посредников гуманитарной интеграции, в рамках которых реализуется комплекс задач, выходящих за пределы академического процесса. Их деятельность направлена на конструирование культурно-языкового единства, формирование сообществ выпускников, способных поддерживать связи между странами-партнёрами, и закрепление устойчивых форм межкультурного взаимодействия, что придаёт образованию характер долгосрочного инструмента внешнеполитического влияния. Академическая дипломатия, проявляющаяся через совместные исследовательские проекты, академическую мобильность и сетевые формы сотрудничества, выполняет роль «мягкого» института внешней политики, обеспечивая воспроизводство гуманитарных связей в более гибких и ненасильственных форматах. В результате формируется особое пространство доверия, в котором взаимодействие между государствами и обществами осуществляется не через политические или экономические рычаги, а посредством культурно-образовательных каналов, закрепляющих позитивный образ государства-инициатора и усиливающих его гуманитарное присутствие. Деятельность славянских университетов имеет выраженное прикладное измерение и реализуется через многочисленные образовательные, научные и культурные инициативы, направленные на развитие академической дипломатии и укрепление гуманитарных связей России со странами-партнёрами. Так, Кыргызско-Российский Славянский университет имени первого Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина (КРСУ) осуществляет комплекс программ, в числе которых – университетский конкурс студенческих стартапов «StartUP! КРСУ», летняя школа «Точка роста», а также программа «Стартап как диплом», ориентированная на интеграцию предпринимательских компетенций в образовательный процесс. В рамках сотрудничества с Санкт-Петербургским политехническим университетом Петра Великого реализуются инженерные и инновационные проекты, проводятся совместные акселерационные программы и школы технологического предпринимательства. Эти инициативы не только формируют новую культуру проектного мышления среди студентов, но и способствуют укреплению международных связей между академическим и индустриальным секторами двух стран[1]. Российско-Армянский (Славянский) университет (РАУ), выполняя миссию гуманитарного моста между Россией и Арменией, активно развивает исследовательские и культурно-просветительские направления. При поддержке Министерства науки и высшего образования Российской Федерации и Посольства России в Армении реализуются проекты «Россия в ЕАЭС: гуманитарное измерение интеграции» и «Школа молодых исследователей стран СНГ», направленные на укрепление академических и экспертных связей. Университет регулярно проводит международные конференции, форумы и симпозиумы, посвящённые вопросам евразийской идентичности и гуманитарного взаимодействия, а также реализует совместные магистерские программы с ведущими российскими вузами, включая МГУ имени М. В. Ломоносова и РУДН[2]. Российско-Таджикский (Славянский) университет (РТСУ) выступает важным центром гуманитарного сотрудничества в Центральной Азии. На его базе действуют Центр русского языка и культуры, филиал Российского центра науки и культуры, а также лаборатория «Русский язык и многоязычие», реализующая образовательные программы повышения квалификации преподавателей русского языка для школ Таджикистана. Кроме того, в университете активно развиваются проекты академической мобильности: студенты проходят обучение и стажировки в российских вузах, а преподаватели участвуют в программах обмена и сетевых исследованиях. Университет является постоянным участником программ Россотрудничества, направленных на продвижение русского языка и сохранение единого образовательного пространства[3]. Белорусско-Российский университет (БРУ) концентрируется на развитии инженерных, технических и инновационных направлений, укрепляя научно-производственные связи между Россией и Беларусью. Университет реализует совместные образовательные программы с Санкт-Петербургским политехническим университетом Петра Великого и Белорусским национальным техническим университетом, а также принимает участие в проектах Союзного государства, направленных на создание единого технологического пространства. Особое внимание уделяется внедрению цифровых образовательных технологий и участию студентов в научно-технических выставках, что позволяет формировать кадровый потенциал для промышленного сектора обеих стран[4]. В совокупности эти проекты отражают системный подход к формированию академического вектора мягкой силы, поскольку славянские университеты становятся не только площадками профессиональной подготовки, но и центрами стратегического партнёрства, где образовательные, научные и культурные инициативы формируют основу долгосрочного гуманитарного присутствия России в Евразийском регионе. Анализ показал, что академический вектор мягкой силы России в Евразийском регионе базируется на принципах культурной сопричастности, языковой общности и образовательного равноправия, создавая уникальные предпосылки для укрепления интеграционных связей. В то же время данный вектор обладает двойственной природой: с одной стороны, он выступает инструментом внешнеполитического влияния, а с другой – пространством диалога, открытым для взаимного обогащения культур и обмена знаниями. Именно эта дуальность придаёт академической дипломатии устойчивость и делает её одним из наиболее результативных механизмов долгосрочного гуманитарного сотрудничества. Следовательно, полученные результаты свидетельствуют о том, что академическое измерение мягкой силы представляет собой институционализированную форму гуманитарного воздействия, в рамках которой образование выступает ключевым ресурсом укрепления доверия, диалога и интеграции на евразийском пространстве, а университеты приобретают статус самостоятельных акторов гуманитарной дипломатии, формирующих новую архитектуру международного взаимодействия, основанную на ценностях взаимного уважения, культурной сопричастности и цивилизационной солидарности. Университетская среда становится пространством, где складывается мировоззрение будущих элит, где личность обретает способность интегрировать академические знания с культурными кодами и исторической памятью, что делает образование не только средством социальной мобильности, но и инструментом стратегического гуманитарного влияния, закрепляющего привлекательность страны-донора знаний [5, с. 70–88]. Высшее образование, благодаря своей институциональной устойчивости и способности объединять людей разных национальностей и культурных традиций, создаёт долговременные социальные связи, укрепляет межкультурное доверие и формирует ценностные ориентиры, которые сохраняют своё влияние задолго после окончания учебного процесса [6, c. 122]. Именно поэтому оно рассматривается как важнейший ресурс мягкой силы, способный не просто готовить квалифицированных специалистов, но и формировать международные сообщества, объединённые общностью образовательного и культурного опыта, что особенно значимо в условиях растущей глобальной конкуренции. Особый интерес представляет опыт Российского университета дружбы народов, который, как подчёркивают исследователи, стал уникальным примером института, воплотившего модель мягкой силы образования, поскольку здесь реализуется не только многоуровневая подготовка специалистов, но и формирование среды межкультурного общения, где студенты из десятков стран мира учатся взаимодействовать друг с другом, преодолевая барьеры языка, религии и традиций [7, с. 8]. В результате университет выступает не просто учебным заведением, а полноценным актором гуманитарной дипломатии, обеспечивающим подготовку нового поколения лидеров, ориентированных на диалог, взаимное уважение и сотрудничество, что в конечном счёте становится одним из наиболее устойчивых каналов гуманитарного влияния государства [8, с. 35]. Их институциональная природа позволяет объединять потенциал различных образовательных систем, закрепляя общность исторических и цивилизационных основ и формируя у студентов особое восприятие сопричастности к интеграционному процессу, что в конечном счёте способствует укреплению межгосударственного сотрудничества и углублению гуманитарной интеграции [9, с. 1]. Эти университеты играют роль своеобразных посредников между государствами, так как именно они создают платформы для межкультурного диалога, обеспечивая не только трансляцию знаний, но и выработку новых форм доверия, которые невозможно достичь посредством традиционной дипломатии [10, с. 98]. Объединяя академическую мобильность, совместные исследовательские проекты и межкультурное общение, они превращаются в устойчивый канал гуманитарного влияния, где формируются новые сообщества профессионалов, способных сохранять культурные связи и воспроизводить их в рамках национальных и международных практик [11, с. 506; 12, с. 108]. При этом деятельность славянских университетов не ограничивается лишь образовательной сферой: их вклад проявляется и в укреплении культурно-языковой идентичности, которая становится важным условием сохранения гуманитарного пространства, объединяющего государства Евразийского региона. Их многоуровневая миссия заключается не только в передаче знаний и формировании навыков, но и в том, чтобы создавать среду сопричастности, в которой студенты учатся воспринимать ценности диалога и интеграции как естественную часть своей профессиональной и личной идентичности [10, с. 98]. В этом смысле славянские университеты становятся важнейшими проводниками гуманитарной дипломатии, формирующей не разовые проекты, а устойчивые механизмы влияния, основанные на доверии, общности ценностей и воспроизводстве культурных традиций [8, с. 35]. Обсуждение Евразийское пространство в начале XXI века всё более отчётливо проявляет себя как арена не только экономического и политического взаимодействия, но и интенсивного гуманитарного соперничества, где различные центры силы – Россия, Китай, Турция и государства Запада – стремятся закрепить собственные модели культурно-образовательного присутствия, используя широкий спектр инструментов: от программ академической мобильности и стипендиальных инициатив до создания культурных фондов и специализированных институтов, направленных на формирование лояльных национальных элит [13, с. 384]. Россия, опираясь на потенциал русского языка как ключевого элемента культурной и образовательной интеграции, активно задействует возможности славянских университетов и институциональные механизмы гуманитарного сотрудничества, что позволяет не только готовить специалистов, владеющих языком и востребованных в национальных экономиках, но и формировать общее гуманитарное пространство, укрепляющее позиции России в рамках Содружества Независимых Государств и Евразийского экономического союза [14, с. 101]. Западные страны, используя многолетний опыт продвижения собственных образовательных моделей, выстраивают систему транснационального распространения стандартов и ценностей, которая делает привлекательным обучение в университетах Европы и Северной Америки, а вместе с тем закрепляет новые ценностные ориентиры у выпускников, формируя долгосрочные каналы гуманитарного влияния [15, с. 15]. Китай, развивая сеть институтов, направленных на популяризацию языка и культуры, а также предлагая масштабные стипендиальные программы для иностранных студентов, конструирует образ страны как центра научного и культурного прогресса и тем самым укрепляет свои позиции на международной арене через академические контакты и культурные обмены [16, с. 261]. Турция, опираясь на программы стипендиальной поддержки и деятельность Совета тюркских государств, усиливает своё влияние посредством апелляции к общности языка, истории и культурных традиций, что особенно заметно в отношениях с Центральной Азией, где турецкая гуманитарная политика получает новые формы институционального закрепления [17, с. 133]. В этих условиях гуманитарные проекты превращаются в инструмент долгосрочной конкуренции, суть которой заключается не столько в количественном росте академических обменов или масштабировании образовательных программ, сколько в способности закрепить культурно-языковую идентичность и ценностные установки, воспроизводимые в новых поколениях специалистов и элит, тем самым обеспечивая устойчивое влияние на развитие государств и регионов [18, с. 240]. Именно поэтому академический вектор мягкой силы, реализуемый прежде всего через университеты, становится ключевым стратегическим ресурсом России и её партнёров, позволяющим укреплять гуманитарные позиции в условиях усиливающейся глобальной конкуренции [13, с. 384]. Будущее гуманитарной политики России в образовательной сфере связано с необходимостью формирования целостной стратегии, в основе которой лежит интеграция образовательных программ, развитие сетевых университетов и широкое использование цифровых технологий, способных преодолевать пространственные и культурные барьеры, расширяя охват и повышая качество гуманитарного взаимодействия [19, с. 352]. Особое значение приобретает академическая мобильность, поскольку именно она обеспечивает не только обмен знаниями, но и погружение в иные культурные контексты, формируя у участников способность к диалогу и укрепляя доверие, которое невозможно создать административными или пропагандистскими средствами [20, с. 23]. Наряду с этим всё большую роль играет институционализация совместных исследовательских проектов в таких областях, как медицина, энергетика, цифровые технологии и экология, поскольку именно эти сферы создают фундамент долгосрочного сотрудничества, закрепляемого не декларациями, а совместной практикой, объединяющей студентов, молодых исследователей и ведущих учёных в единое академическое пространство [21, с. 176]. Сетевые университеты, объединяющие научные ресурсы нескольких стран, формируют устойчивые исследовательские коллективы, обеспечивают подготовку специалистов нового уровня и одновременно создают общее гуманитарное пространство, где знание становится элементом интеграции и инструментом международного взаимопонимания [22, с. 29]. Не менее значимым направлением выступает цифровизация образования, которая, преодолевая географические и инфраструктурные ограничения, открывает доступ к знаниям для широкой аудитории и формирует новые формы академического взаимодействия: онлайн-программы, виртуальные лаборатории, цифровые платформы для совместных исследований [23, с. 254]. Эти механизмы становятся не только средствами обучения, но и каналами гуманитарной дипломатии, поскольку создают пространство доверия и коммуникации, где культурные различия уступают место общим целям сотрудничества [24, с. 45]. В перспективе именно соединение академической мобильности, сетевых университетов и цифровых технологий способно обеспечить фундамент новой гуманитарной интеграции, которая будет опираться не на политические декларации, а на прочную институциональную основу, обеспечивая устойчивость образовательного, культурного и научного взаимодействия в Евразийском пространстве [19, с. 352; 20, с. 23; 22, с. 29; 23, с. 254; 24, с. 45]. Заключение Мягкая сила в современном мире проявляется не как второстепенный или факультативный ресурс, а как один из наиболее устойчивых и стратегически значимых инструментов внешней политики, который, сочетая образовательные, культурные и научные практики, формирует фундамент долгосрочного влияния государств на развитие международного порядка [25, с. 6]. В отличие от жёстких форм давления, мягкая сила опирается на привлекательность ценностей и институтов, способных закреплять доверие, выстраивать механизмы сотрудничества и формировать у партнёров готовность к интеграции на основе общих гуманитарных ориентиров [14, с. 101]. Особое значение в этом контексте приобретает академический вектор мягкой силы, поскольку именно он соединяет образование, науку и культуру в единую систему гуманитарного воздействия, где университеты выступают в качестве проводников дипломатии нового типа, способных не только готовить специалистов, но и воспитывать поколения лидеров, ориентированных на взаимное уважение и сотрудничество [26, с. 34; 27, с. 112]. Славянские университеты, являясь институциональными посредниками и центрами межкультурного диалога, демонстрируют, что образовательная среда способна превратиться в пространство, где формируются устойчивые модели доверия, ценностной сопричастности и культурной идентичности, закрепляющие гуманитарное лидерство России в Евразийском регионе [28, с. 45; 29, с. 10]. Особенно важно отметить, что совместный образовательный и исследовательский опыт, аккумулируемый в международных программах и сетевых университетских проектах, позволяет преодолевать этнопсихологические барьеры, снижать риски культурных конфликтов и формировать основу для более содержательного взаимодействия в политической, экономической и гуманитарной сферах [11, с. 506; 30, с. 1087]. В этом смысле образование выступает не только социальным лифтом, обеспечивающим подготовку высококвалифицированных специалистов, но и инструментом формирования культурных посредников, способных воспроизводить гуманитарные ценности и закреплять их в практиках сотрудничества, что придаёт интеграционным процессам устойчивый и долговременный характер [4, с. 7; 31, с. 156; 32, с. 544]. Мягкая сила, опирающаяся на образовательный потенциал, демонстрирует, что именно академическая дипломатия становится одним из наиболее результативных механизмов выстраивания доверия, формирования идентичности и укрепления политической субъектности государств, участвующих в гуманитарной интеграции, а её стратегическая значимость в условиях глобальной конкуренции лишь возрастает [3, с. 84; 17, с. 133; 18, с. 240]. Тем самым академический вектор мягкой силы можно рассматривать как стратегический инструмент формирования гуманитарного лидерства России, где образование становится пространством цивилизационного диалога, объединяющим государства и общества на основе культурной близости, доверия и взаимного признания. Он представляет собой не просто совокупность гуманитарных практик, а целостную систему воспроизводства идентичности, создающую предпосылки для устойчивого международного взаимодействия, основанного на ценностях сотрудничества, взаимного уважения и культурной сопричастности. Результаты исследования подтверждают, что славянские университеты представляют собой действенный механизм реализации академического вектора мягкой силы России и способствуют устойчивому гуманитарному развитию Евразийского региона. Высшее образование становится не просто сферой подготовки кадров, но и ключевым каналом реализации гуманитарной политики России в евразийском пространстве [33, с. 45]. Мягкая сила образования формирует долгосрочные основы доверия и сотрудничества, превосходя по эффективности краткосрочные культурные акции и дипломатические инициативы [34, с. 88]. Российские университеты выполняют роль центров притяжения, где знание, язык и культура образуют устойчивый гуманитарный контур влияния России [35, с. 110]. [1] Финал конкурса студенческих проектов «StartUP!» в рамках Кыргызско-Российского образовательного форума // Кыргызско-Российский Славянский университет имени первого Президента Российской Федерации Б. Н. Ельцина: [сайт]. URL: https://krsu.kg/news/24092025-0900 (дата обращения: 29.10.2025). [2] Гуманитарное сотрудничество и молодежная дипломатия ЕС–ЕАЭС в период пандемии COVID-19: новые практики, риски и тенденции. 11.10.2021 // Российско-Армянский (Славянский) университет: [сайт]. URL: https://il.rau.am/news/Гуманитарное-сотрудничество-и (дата обращения: 29.10.2025). [3] Популяризация русского языка как инструмента межнационального общения: визит представителей РУДН в РТСУ. 28.10.2023 // Российско-Таджикский (Славянский) университет: [сайт]. URL: https://rtsu.tj/news/?ELEMENT_CODE=populyarizatsiya-russkogo-yazyka-kak-instrumenta-mezhnatsionalnogo-obshcheniya&sphrase_id=17846 (дата обращения: 29.10.2025). [4] Политех и БРУ укрепляют технологический суверенитет Союзного государства. 24.04.2025 // Санкт-Петербургский политехнический университет Петра Великого: [сайт]. URL: https://www.spbstu.ru/news/international/politekh-i-bru-ukreplyayut-tekhnologicheskiy-suverenitet-soyuznogo-gosudarstva/ (дата обращения: 29.10.2025). 10.48612/rg/RGW.28.4.4 327.83 soft power academic vector humanitarian diplomacy Slavic universities international education cultural and linguistic identity humanitarian integration Eurasian space academic mobility educational strategies https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.5/ 4__gross_a_n__53-69.pdf

RAR RUS 70-80 0009-0009-9441-6552 Arctic State Institute of Culture and Arts Lyapkina Tatyana teffil@mail.ru

Yakutsk, Russia

On the Nature of Culture: An Analysis of the Conceptual Positions in the Works of I. F. Kefeli Introduction. Modern cultural studies, the science studying the essence of the complex phenomenon of culture, is experiencing contradictory processes. From quite promising, to the exclusion of its curricula in higher education institutions. Since its inception, it has been between its denial and endowing a great future as a multidiscipline of the socio-humanitarian cycle. I.F. Kefeli, a philosopher who contributed to the development of cultural studies not only in St. Petersburg but also in Russia, was a participant in discussions and a scholar who was at the origins of the birth of cultural studies as a science and a discipline. This work is dedicated to analyzing the understanding of what culture and cultural studies are. Materials and methods. The following sources were used: print and online publications by I.F. Kefeli; print and online publications by Russian cultural studies scholars; information from websites about his work; his work experience; and interviews and conversations with the scholar. Three key sections were identified for the analysis of his scholarly works: "Theory and History of Eurasianism" and "Soviet Culture." The methodological basis of the study was a combination of theoretical approaches, methods, and principles of cultural studies, which allowed for the interpretation of the results within the context of the scholar's biography and existing scholarly knowledge in the fields of philosophy, theory, and history of culture. Results. Based on a biography and comparative analysis of the scholar's works, along with those of his colleagues, philosophers, and cultural scholars, this article reveals the dynamics of the development of cultural studies as a new field of knowledge about the essence of culture and the transformations of the education system, where the subject was sometimes included in the curriculum at both technical and humanities universities, sometimes removed from the required humanities disciplines. It identifies I.F. Kefeli's significant influence not only on the development of the humanization of university education in Russia but also on the institutionalization of cultural studies in St. Petersburg and throughout Russia in the first quarter of the 21st century. Explanations are offered for the reasons behind the negative dynamics of attitudes toward cultural studies and its role in shaping student identities. Conclusion. The prospects for the development of cultural studies will depend on flexibility in adapting to the changing conditions of modern cultural development and the challenges that inevitably arise in any complex, self-developing system. However, there are opportunities for growth and improvement in the quality of humanities cultural studies education, which lie within the potential of universities themselves. This will allow them to effectively utilize existing resources of cultural studies knowledge and introduce new pedagogical technologies into the educational process. The research results may be useful for a comprehensive study of the genesis and dynamics of cultural studies knowledge in Russia. The example of I.F. Kefeli's scientific work demonstrates the importance of combining fundamental knowledge of cybernetics with the study of the country's real cultural history. Введение 18 ноября 2025 г. отметит свое 80-летие Кефели Игорь Федорович – советский и российский философ, специалист в области социальной философии, истории и философии науки и техники, культуролог, знаток глобалистики и геополитики, чья судьба и профессия всегда была связана с городом на Неве. В широкий круг его профессиональных интересов входят проблемы от минимизации человеческого участия в производственных операциях и обеспечения точного контроля над всеми автоматическими процессами до перехода к новому технологическому укладу общественного развития, от обоснования непрерывного обмена веществ между организмами и окружающей средой – устойчивой экосистемой до общесистемных, кибернетических и синергетических закономерностей в процессе становления ноосферы, от общих вопросов теории и истории науки и культуры до исследования евразийства как идейного движения и глобальных процессов безопасности. В этой череде научных интересов увлечение культурологией для Игоря Федоровича Кефели, на наш взгляд, стало естественным и привело ученого к системному пониманию сложного феномена, который называется «культура». Случилось это на рубеже прошлого и настоящего столетий, когда в научной гуманитарной традиции стало формироваться сложное системное, целостное, междисциплинарное представление о культуре, которое в работах ученого было полностью подготовлено предыдущим научным опытом в области технической кибернетики. Именно в этом научном опыте были системно осознаны теория информации и принципы взаимодействия систем с внешней средой, алгоритмы переработки информации, возможности использования природных принципов в технике, проблемы взаимодействия человека и машины и многое другое. Важным событием в культурологии в Санкт-Петербурге, России и в жизни самого философа стала организация и открытие кафедры культурологии и глобалистики в БГТУ Военмех им. Д.Ф. Устинова в 1989 г. Существенно это было не только с точки зрения формирующегося центра культурологических исследований в городе на Неве, но и складывающегося в системе высшего образования нового гуманитарного направления – культурологии, которая, по требованиям первого поколения образовательных стандартов, была обязательной дисциплиной как для технических, так и для гуманитарных направлений подготовки специалистов. В первом учебном пособии «Очерки теории и истории культуры» указывается, что «теперь же появляются широкие возможности раскрытия культуры в курсе, который является стержневым в процессе гуманитаризации высшего технического образования»[1]. В конце XX – начале XXI вв. система образования переживала «культурологический поворот». Значительным было и то, что студенты технического вуза были обеспечены учебниками, чего нельзя сказать о гуманитарных вузах в других городах России, по достаточно сложному новому предмету, обобщающему теоретические концепции и исторический материал по динамике мировой и отечественной культуры. С.Н. Иконникова в статье «Контуры исторической культурологии» дала очень объективную характеристику вокруг формирующейся культурологии. «Создается впечатление, что просто заполняется «вакуум», который возник в образовательном пространстве. Возможно, это произошло потому, что включение предмета определило выпуск литературы и надо было обеспечить учебный процесс. Поэтому многие учебные пособия написаны, что называется «с колес», сборным авторским коллективом, без особого опыта в чтении курса, а чаще всего специалистами иных гуманитарных наук» [2, с. 51]. Такими были первые учебники по еще не очень освоенному предмету. Сегодня сложно разобраться с вопросом издания учебных пособий и учебников по теории и истории культуры, культурологии в России в 1990-х – нач. 2000-х годов и почему в других регионах страны появились и стали доступными именно они, но учебное пособие «Очерки теории и истории культуры» под редакцией И.Ф. Кефели. Появившийся в техническом вузе, будучи доступным в других городах России учебник спасал не только студентов, но и молодых преподавателей, для которых он стал первым источником для систематического выстраивания курса и чтения лекций [2]. Вспомним, что версий формирования и развития культурологии в России и, в частности, в Санкт-Петербурге много. Одни утверждают, что культурология – часть деидеологизации образования после марскистко-ленинской теории и истории культуры, и интерпретируют культурологию как новый идеологический проект постсоветской системы образования (Каган М.С., Соколов Е.Г. [2], Солонин Ю.М.)[3],[4]. Другие культурологи (Маркарян Э.С. [3], Мосолова Л.М.), утверждают, что роль отечественной культурологии в построении нового взгляда на феномен культуры институционально «стала одним из национальных достояний, которым с полным основанием наша страна может гордиться»[5]. Есть мнение о формировании культурологического знания как интегративного направления с конца XIX – начала XX в. в формирующемся гуманитарном знании (Астафьева О.Н., Разлогов К.Э.), а сегодня имеющее право на собственное место и представляющую собой самостоятельную научную и учебную дисциплину, позволяющую «исследовать явления и процессы в культурах в динамике, с разных ракурсов и сторон, в сложных взаимосвязях природного и социального контекста» [6, с.4]. Таким образом, появление культурологии связывают с периодами гуманизации не только в науке, но и общественной жизни. Похожей позиции придерживается и И.Ф. Кефели. Характеризуя гуманистические тенденции научно-технического прогресса, он доказал, что это и есть современная реальность второй половины XX – начала XXI века, периода осознания того, что прогресс должен сопровождаться «прогрессом духа» человека. НТР (научно-техническая революция – авт.) должна свидетельствовать о скачке на более высокую ступень гуманизма. Изменение характера связи человека и техники приводит к изменению содержания научно-технической революции, которая решает гуманистические проблемы: освобождение «живого труда» от подчинения труду овеществленному; стирает различие между физическим и умственным трудом и формированием единой творческой деятельности; труд становится коллективной формой самодеятельности[6]. «НТР порождает у человека новые культурные потребности. В связи с этим в культуре происходят изменения, связанные с её индустриализацией, массовизацией, институциализацией: изменяются её социальные функции и усложняются организационно-управленческие структуры; новое звучание приобретают экономическая и политическая культура; растет численность работников, занимающихся вопросами культурного обслуживания населения; культурный обмен приобретает глобальный характер»[7]. Так философ делает вывод о том, что в конечном итоге культура, осознанная в новой роли и в новом контексте, становится производительной силой в воспроизводстве творческой личности. «Развитие человеческой деятельности есть развитие культуры в определенной природной среде, сохранение биотического круговорота и освоение человеком «царства свободы»»[8]. И.Ф. Кефели выделяет несколько этапов в развитии гуманизма в истории европейского общества: 1 этап – становление современного гуманизма (нач. XIX – нач. XX вв.); 2 этап – институциализация гуманистического движения 1930–1950-е гг.; 3 этап – дивергенции светского и религиозного гуманизма как самостоятельных движений 1950-е – начало XXI в. Именно на этот период приходится зарождение культурологического знания, «свою миссию в глобальном мире гуманизм выполняет как мировоззренческий фундамент образования, воспитания и просвещения, как интеллектуальная, моральная и правовая основа социального равенства и справедливости. Современный гуманизм – пространство диалога и межкультурных коммуникаций, один из наиболее эффективных интегративных механизмов в формировании базовых ценностей и идеологических ориентиров в контексте мировой культуры XXI в.» [5, с. 45]. Таким образом, позиция раскрывающая суть общемировых и собственно российских процессов, связанных с широкой гуманизацией общественно-культурных процессов и гуманитаризацией системы образования, объясняет происхождение и развитие культурологии как естественный процесс прогресса культуры. Методы Методологическую основу данного исследования составила совокупность теоретических подходов, методов и принципов культурологии, которые позволили интерпретировать результаты исследования в контексте биографии ученого и существующих научных знаний в области философии, теории и истории культуры. Обобщая причины формирования и развития культурологии как науки и учебной дисциплины, были использованы не только методы описания, но и сравнительного анализа, позволившие увидеть не только общие процессы в социально-гуманитарном знании, но и выделить особые подходы И.Ф. Кефели к этим процессам. Системный подход, так умело использованный ученым, потребовал и нашего к его работам обращения, что позволило выделить некоторые концептуальные основы взглядов философа на культурологию. Кроме того, собственно культурологическая интерпретация научных работ позволила выделить не только особенности культуры в понимании ученого, но и увидеть некоторую динамику идей, которая происходила по принципу накопления, наслоения одних идей над другими. Таким образом создалась модель научных интересов, существующих не автономно, каждая самостоятельно, а модель дополняющих друг друга идей и концептуальных положений. Материалы В качестве основных материалов для анализа проблемы, заявленной в названии статьи, были использованы публикации И.Ф. Кефели, раскрывающие содержание его культурологических воззрений, которые совпадают с процессами развития самой культурологии в России и как науки, и как новой профессии. Осуществлен анализ первого учебного пособия «Очерки теории и истории культуры» (1992), появившегося в техническом вузе. В данном случае философ подставил свое плечо и поддержал инициативу по формированию и развитию культурологии как учебной дисциплины. Стержневой принцип первых «Очерков» – философский анализ культуры как социально-исторической целостности. Только взаимодействие теории и истории дает возможность студентам получить наиболее полное представление о формировании предмета культурологии. Второй культурологический научный опыт способствовал появлению книги «Культурология. Основы теории и истории культуры» (1996). Затем в 1999–2000 годах под редакцией И.Ф. Кефели появилась 2-х томная «Хрестоматия по культурологии», которая сопровождалась «Учебным пособием по культурологии» и «Словарем по культурологии». Эти издания вышли под эгидой Академии гуманитарных наук, президентом которой был д.э.н., проф. В.Т. Пуляев, а авторский коллектив был представлен преподавателями кафедры культурологии и социологии Балтийского государственного технического университета им. Д.Ф. Устинова «ВОЕНМЕХ», а также преподавателями кафедры культурологии Санкт-Петербургского университета МВД России и кафедры социальных наук Санкт-Петербургского юридического института Генеральной прокуратуры РФ[9]. В 2003 г. под руководством И.Ф. Кефели выходит новая серия учебников и двухтомного словаря по культурологии[10]. В 2016, 2022, 2025 годах также под его общей редакцией выпускаются учебники с учетом изменений стандарта высшего образования[11]. Все эти публикации учебных пособий показывают, что культурологическая тематика никогда не покидала научное творчество ученого. И его утверждение о том, что от культурологии все еще ожидают решения многих вопросов и сама наука сформировала новую парадигму социального познания для решения практических задач, остается актуальным и сегодня. Привлекает внимание его авторский проект по советской культуре, который был реализован с 2000 по 2015 гг. [6; 7]. Это период разных дискуссий по переоценке, переписыванию истории культуры советского общества. Иногда эти мнения были противоположными, одни ученые говорили, что в ней не было ничего ценного и интересного, и от этой растерянности еще в 1990-е годы педагоги провинциальных вузов не знали, что преподавать студентам. Другие придерживались мнения о том, что в любом периоде истории общества и культуры есть как отрицательные, так и положительные результаты. Признаем, что все было сложно и неоднозначно. Вот так об этом пишет сам И.Ф. Кефели: «В современной отечественной культуре, которую вряд ли можно назвать единой многонациональной культурой, произошло достаточно четкое размежевание линий ее развития. Одна из них, получившая либеральную западную ориентацию, импульсивная и непоследовательная, эклектичная и поверхностная, спекулируя на стереотипе «все советское – плохое», выражает стремление явных и неявных околокультурных деятелей разрушить строй русского национального самосознания. Более того, разрушить «связь времен» отечественной культурной истории, веками обогащавшейся национальными культурами, и ввергнуть новые поколения соотечественников в лоно мировой (читай: западной) цивилизации. Другая линия определяет сердцем выстраданную борьбу за сохранение идеалов справедливости, героизма, добрых чувств, оптимизма, которые были присущи отечественным национальным культурам и воплотились в том советском патриотизме, который утверждался многими деятелями культуры. Лишь следуя этой линии, можно усматривать новизну и преимущество советской культуры в том, что она утверждала общечеловеческий нравственный и исторический смысл всего советского строительства как наиболее прогрессивного, а типического героя советского искусства – как человека высокой идеи и гуманного поступка, раскрывающегося через исторические деяния своего народа» [8, с. 299]. И как главный вывод в отношении оценок советского периода и вместе с ним советской культуры он пишет: «Пришло время сугубо научного, объективного осмысления деятельности советского народа как новой полиэтнической общности с присущими ей социокультурной спецификой, идеологией, ментальностью, стереотипами поведения, духовными ценностями» [8, с. 298]. Из приведенных цитат совершенно отчетливо видно, что проект «Советская культура», реализованный И.Ф. Кефели, придерживался позиции трезвой оценки прошлого, которое невозможно переписать, прошлое уже случилось. Его необходимо подробно изучать и рассказывать об этом студентам. Поэтому в его учебных пособиях всегда в качестве обязательного раздела была русская или советская культура. В целом исторические разделы как мировой, так и отечественной культуры всегда были частью его целостного взгляда на проблемы теории и истории культуры. Теоретические конструкции всегда как матрица ложились и подтверждались на историческом, конкретном материале. Еще одним замечательно осуществлённым проектом, который интересен присутствием культурологического взгляда ученого, стало изучение и глубокое погружение в историю и содержание Евразийского движения [9; 10; 11; 12]. Этот проект зрел и реализовывался на протяжении последних 25 лет. И даже в учебном пособии по культурологии, в котором есть раздел «Евразийское учение о культуре»[12]. Кроме цивилизационных и политических идей, развивающихся в евразийском учении, на наш взгляд, И.Ф. Кефели увлекала идея новой евразийской культуры, как одного, на его взгляд, недооцененного варианта развития в советский период. Евразийская культура отличалась целостностью великого множества народов Евразии, особая ориентация в развитии противоположной европоцентричной парадигме, поскольку народы, примыкающие к России, способны сформировать общность духовного склада Евразии. Эти идеи стали основой идеологии Евразийства как другого варианта неевропейской русской геополитики, месторазвития, хозяйстводержавия, циклов экономической истории советской России [10, с. 12–25]. Своеобразная целостность новой идеи подкупает исследователя тем, что евразийство – это не только политическое движение, но система мировоззрения, построенная на близости исторически существующих на территории России народов и конфессий, оно содержит в себе не только идеологическую задачу, но и практическую – организация жизни и мира всем народам, проживающим в России с гарантией свободного культурного развития, самоуправления и сотрудничества, а главное – обеспечения экономической независимости России–Евразии. Изучаемая эволюция евразийской идеи близка И.Ф. Кефели по общим устремлениям и поискам будущего России, он удивительным образом примиряет противоречивую историю империи, советской России и возможно, будущего России–Евразии, отмечая не столько противоположные устремления этих трех состояний России, сколько находит эти идеи как логичные формы одной и той же культурной сущности России. Россия–Евразия в его представлениях – итог формирования новой культурной личности, в сознании которой существует единая, неразрывная история, соединяющая не только территории, но главным образом дух народа. Это сегодня не абстрактная конструкция или геополитическая схема, это стартовая площадка для формирования устойчивого полицентрического мира. Результаты Таким образом, общие положения в научных трудах Кефели И.Ф. о культуре можно свести к следующим. Культура – это то, что возникает из взаимодействия человека с природой, однако истинно человеческим её делает способность человека к творчеству, созиданию. Это способ объединения материального и духовного в деятельности человека. Культура все время находится в коэволюционном процессе, это система, где все элементы связаны друг с другом. Культура есть в высшей степени самая гуманистичная составляющая в жизни человека, только она делает человека Человеком. Значительное влияние на формирование не только гуманизации вузовского образования в России, но и на институциализацию самого культурологического знания в Санкт-Петербурге и России в первой четверти XXI в. принадлежит И.Ф. Кефели. Исторические периоды в развитии культуры есть результат сложных, иногда противоречивых процессов. Порой человеческое общество, допуская ошибки, отказывается от исторического прошлого, однако животворящие культурные процессы заставляют общество принимать более взвешенные решения и возвращаться к осознанию пройденного и пережитого. Так было с евразийским движением и советской культурой. Нельзя отказаться от биографии страны, которую прожили поколения, историю изменить нельзя, можно только вернуться к более объективному осознанию прошлого и использовать его в гуманистических целях, целях созидания будущего. Динамика развития культурологии как нового знания о сущности культуры показывает, что культурология может стать метадисциплиной социально-гуманитарного цикла в системе образования. Причинами отрицательной динамики отношения к культурологическому знанию и его роли в формировании личности молодого человека являются не традиционный путь в развитии культурологии, дискуссионные вопросы, связанные с определением роли культурологии в системе социально-гуманитарного знания, меняющимся статусом самой учебной дисциплины, которая была обязательной для всех высших учебных заведений. Наступивший период дает возможность осознания перспектив в развитии культурологического знания и творческий путь И.Ф. Кефели показывает, что интерес к культурологии у ученого не пропал, об этом говорят факты нового издания учебного пособия по Культурологии в 2025 году[13]. Заключение Результаты представленного исследования позволяют заключить, что культурологическое творчество И.Ф. Кефели отличается фундаментальностью, что позволяет увидеть «каркас» в понимании тех проблем, которыми занимался и занимается ученый. Его исследования отличаются системностью, что проходит красной нитью по тем большим направлениям, которые стоят в центре активного внимания философа. Его идеи отличаются лаконичностью и доступностью для понимания не только специалистов в области наук, но и обучающихся. Концептуальные положения, сформулированные в фундаментальных работах, монографиях, статьях докладах, учебных и справочных изданиях формируют целостное представление о научном творчестве И.Ф. Кефели, определяют логику всей философской системы ученого. [1] Очерки теории и истории культуры. Учебное пособие / Под. ред. И.Ф. Кефели, И.А. Громова. СПб., 1992. С. 4. [2] Очерки теории и истории культуры: Учеб. пособие / Мех. ин-т, Каф. культурологии и гуманит. воспитания; [И. А. Громов и др.]; под ред. И. Ф. Кефели, И. А. Громова. СПб.: Мех. ин-т, 1992. 262 [1] с. [3] Несмеянова О. «О культурологии без прикрас». Беседа с культурологом, д.ф.н. профессором философского ф-та СПбГУ Е.Г. Соколовым. 28.04.2013 // Литературно-публицистический просветительский журнал «Клаузура»: [сайт]. URL: https://klauzura.ru/2013/04/e-sokolov-dazhe-urozhentsy-pitera-ni-razu-ne-byli-v-e-rmitazhe-beseda-s-kulturologom-d-f-n-professorom-filosofskogo-f-ta-spbgu-e-g-sokolovym/ (дата обращения: 28.09.2025). [4] Культурология: учебник для вузов / Ю. Н. Солонин [и др.]; под ред. Ю. Н. Солонина. 3-е изд., испр. и доп. Москва: Юрайт, 2023. 503 с. [5] Мосолова Л.М. Предисловие // Культурология: учебник для студ. Учреждений высш. проф. Образования / под ред. Л. М. Мосоловой. М.: Издательский центр «Академия», 2013. С. 4. [6] Кефели И.Ф. Гуманистические тенденции научно-технического прогресса // Очерки теории и истории культуры. СПб.: Мех. ин-т, 1992. С. 67–74. [7] Там же. С. 73. [8] Там же. С. 74. [9] Кефели И.Ф., Пуляев В.Т., Сальников В.П., Степашин С.В. (ред.) Хрестоматия по культурологии. Том 1. Самосознание мировой культуры. СПб.: Петрополис: Санкт-Петербургский университет МВД России, 1999. 312 с.; Хрестоматия по культурологии. Том 2. Самосознание русской культуры / Под ред. И. Ф. Кефели, В. Т. Пуляева, В. П. Сальникова, С. В. Степашина. Санкт-Петербург, ООО «Издательство "Петрополис"», Санкт-Петербургский университет МВД России, 2000. 512 с. [10] Культурология. В 3 кн. СПб., 2003 (отв. ред., соавтор); Словарь по культурологии. В 2 кн. СПб., 2003 (отв. ред., соавтор). [11] Культурология. Под ред. И.Ф. Кефели, 2-е изд., испр. и доп. Учебное пособие для прикладного бакалавриата. М.: Издательство Юрайт, 2016. 198 с.; Культурология: учебное пособие для вузов / И. Ф. Кефели [и др.]; под редакцией И. Ф. Кефели. 2-е изд., испр. и доп. электрон. дан. Москва: Юрайт, 2022. 165 с.; Культурология: учебник для вузов / под ред. И. Ф. Кефели. 2-е изд., испр. и доп. Москва: Издательство Юрайт, 2025. 167 с. [12] Культурология: Основы теории и истории культуры: учеб. для вузов / Под ред. И. Ф. Кефели. СПб.: Авторский коллектив: Белялов Ф.В., Борзова Е.П., Григорьева Л.И., Громов И.А., Захарова Т.Н., Иванников Н.В., Кефели И.Ф., Колесниченко З.П., Кулакова Т.А., Лиходей О.А., Лопушанский И.Н. Специальная литература, 1996. 602 с. [13] Культурология: учебник для вузов / под редакцией И. Ф. Кефели. 2-е изд., испр. и доп. Москва: Издательство Юрайт, 2025. 167 с. 10.48612/rg/RGW.28.4.5 168.522 nature of culture genesis theory and history of culture universities Russia cultural studies basic provisions the role of the individual in the development of science https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.6/ 5__lyapkina_t_f__70-80.pdf

RAR RUS 81-104 0000-0002-2873-057X National Central Museum of the Republic of Kazakhstan Kistaubayeva Aigul aigulkyst@mail.ru

Almaty, Kazakhstan

0000-0002-2873-057X L.N. Gumilyov Eurasian National University Kistaubayeva Aigul elenech@inbox.ru

Astana, Kazakhstan

Documentary Heritage of the Russian-Kazakh Border’ History of the Formation: Systematization and Review of Russian Archival Funds Introduction. The history of the formation of the state border between the Russian Federation and the Republic of Kazakhstan is a complex and lengthy process that reflects the political, administrative, and socio-economic transformations in the region. Throughout the twentieth century, the border was repeatedly clarified and adjusted due to the need for the rational use of territories and their economic potential within the framework of the union republics. Administrative delineation was carried out primarily in accordance with the internal development needs of the constituent entities of the Union. After the dissolution of the USSR, the issue of the legal consolidation and international recognition of the state border became particularly relevant. As a result of intergovernmental negotiations, in 2005 the Treaty on the Delimitation of the Kazakhstan – Russia Border was signed, which finally defined its legal status and spatial parameters. Materials and methods. The main materials for studying the Kazakh-Russian border were documents located in: the Russian State Historical Archive, he Russian State Archive of Ancient Acts, the State Archive of the Russian Federation, as well as in departmental archives: The Archive of Foreign Policy of the Russian Empire of the Ministry of Foreign Affairs of the Russian Federation Ministry, in the archives of individual institutions: Archive of the St. Petersburg Institute of History of the Russian Academy of Sciences. When studying the archives, the following methods were used: source analysis - providing an analysis of documents; historical - allowing an objective assessment of the content of documents based on the historical conditions of their creation; historical-comparative for classifying documents by establishing their relationships; the method of source analysis, which allows to study the authorship and origin of documents. Results. The analysis of archival collections devoted to the formation of the Kazakhstan–Russia border has made it possible to propose their systematization based on the principles of historicism and chronological sequencing. The archival materials are grouped into several categories: departmental collections containing documents of state bodies involved in defining and securing the border; personal archives of individuals who made a significant contribution to the process of territorial delimitation; and materials related to the history of the exploration of border regions and the activities of expeditions engaged in the description and cartographic delineation of boundaries. Particular attention is given to the Soviet period, during which the modern configuration of the Kazakhstan–Russia border was finally established. Discussion. The process of the formation of the state border is viewed as an objective regularity that ensures the territorial integrity, sovereignty, and security of the state. For a comprehensive understanding of the development of the Kazakhstan – Russia border, it is essential to study the historical context as well as the socio-political factors that influenced the processes of delimitation and demarcation. The results of the archival analysis confirm that the territorial delineation in the twentieth century was determined not only by administrative and economic considerations but also by the political priorities of the republics’ development, which is reflected in the documentary heritage preserved in the examined collections. Conclusion. Archival sources serve as an important repository of historical information that broadens our understanding of the formation and development of the Kazakhstan – Russia border. They play a significant role in studying the process and stages of cross-border cooperation between the Republic of Kazakhstan and the Russian Federation. The presented archival materials will be valuable for researchers examining the history of relations between the two countries, for regional studies specialists focusing on border areas, and for international relations scholars analyzing the current state of Kazakhstan – Russia interactions. The use of newly introduced data makes it possible not only to clarify certain historical narratives but also to address topics that previously could not be analyzed due to the insufficiency of the empirical base. Введение Современная государственная граница между Российской Федерацией и Республикой Казахстан является результатом длительного исторического процесса её формирования и институционального закрепления. По протяжённости она представляет собой самую протяжённую сухопутную границу в мире и не имеет аналогов в политико-историческом контексте евразийского пространства. Процесс становления казахстанско-российской границы отличался сложностью и многоплановостью, отражая динамику политических, административных и территориальных изменений на протяжении нескольких веков. Условным началом формирования границы можно считать вторую половину XVI века, когда начались первые контакты и территориальные разграничения между русскими и казахскими владениями. Во-первых, Россия подчинила Казанское и Астраханское ханства, и начался процесс освоения Сибири. Во-вторых, произошло образование казахского этноса, приведшее к образованию в XVII веке трех территориально-племенных группировок – жузов[1]. В XVI–XVII вв. соприкосновение русских владений с территориями, населенными казахами, носило очаговый и локальный характер. Эти контакты не образовывали устойчивой линии разграничения и потому лишь с определённой условностью могут рассматриваться как граница в современном понимании. В процессе формирования казахстанско-российского пограничья значительную роль сыграло казачество, которое способствовало освоению и закреплению приграничных территорий. В нем приняли участие и тюркские народы, внесшие вклад в формирование этнокультурной основы казахского народа. С XVIII века начинается систематическая пограничная политика на линии соприкосновения с казахскими территориями. Эта политика привела к созданию в 1708 г. Сибирской губернии и строительству пограничных укреплений. Главным форпостом России в северо-западной части формирующегося российско-казахского пограничья стал Оренбург. Во второй половине XVIII века в Сибири в основном сформировалась и система пограничных укреплений, разделяющих российские владения с территорией кочевания казахов. Во второй половине XIX века практически по всему российско-казахскому пограничью была создана система линий, состоявшая из крепостей, фортов, сигнальных маяков и т. д. В XIX веке создавались новые границы, казахско-российский фронтир смещался к югу, охватывая территорию нынешнего Северного Казахстана. В формировании современной линии границы свою роль сыграла и массовая колонизация севера нынешнего Казахстана, начавшаяся после отмены крепостного права в 1861 г. События 1917 г. выдвинули иной подход к формированию казахско-российской границы. Процесс размежевания Казахстана с сопредельными российскими территориями по большей части завершился в 1925 г. В советский период проводилось административное разграничение территорий, при котором определяющее значение придавалось их рациональному использованию в целях социально-экономического развития союзных республик. После распада СССР вопрос о четком определении государственной границы между Российской Федерацией и Республикой Казахстан приобрёл особую актуальность. Итогом межгосударственных переговоров стало подписание в 2005 г. Договора о делимитации казахстанско-российской границы, закрепившего ее правовой статус. Изучение процессов формирования и правового оформления казахстанско-российской границы нашло всестороннее отражение в научных трудах как казахстанских, так и российских исследователей. В исследованиях казахстанских ученых П.С. Белана [1], А.М. Ауанасовой и А.М. Сулейменова [2], С.С. Исмаилова и С.Б. Кожировой [3], российских исследователей С.В. Голунова [4], К.Б. Корженевского [5], а также в совместной казахстанско-российской работе Е.Л. Нечаевой, С.Б. Кожировой и А.Ю. Быкова [6] подчёркивается важная роль архивных источников в проведении историко-политологического анализа, направленного на раскрытие этапов становления и особенностей развития казахстанско-российской границы. Российские исследователи Е.В. Тарле [7], Т.Н. Ильина [8], А. Горохов, К. Васильев [9], А.М. Баженов [10], Н.А. Троицкая [11] подчёркивают значение архивных источников как важной базы для проведения исторических, правовых, международных и региональных исследований. Подходы к работе с архивными материалами представлены в методических разработках Н.Н. Толстовой [12], С.Ю. Малышевой [13], а также в публикациях Е.М. Буровой [14] и М.В. Ларина [15], рекомендации которых были использованы при подготовке настоящего исследования. Использование научных и методических разработок казахстанских и российских исследователей позволило уточнить теоретико-источниковедческие основы настоящего исследования и определить основные направления анализа архивных материалов. В то же время, несмотря на наличие публикаций, затрагивающих отдельные аспекты темы, до сих пор не создано целостного представления о документальном наследии, отражающем историю формирования российско-казахстанской границы. Научная проблема данного исследования обусловлена фрагментарностью и разрозненностью сведений о сосредоточенном в российских федеральных архивах документальном массиве, касающемся истории формирования российско-казахстанской границы. Несмотря на значительный интерес исследователей к данной теме, до сих пор отсутствует работа, которая бы целостно представляла, систематизировала и классифицировала весь комплекс релевантных архивных фондов, охватывающий период с XVI по XX век. Это создает серьезные методологические и практические трудности для ученых, вынуждая их тратить значительные ресурсы на выявление источников в отсутствие надежного «путеводителя». Научная новизна исследования заключается в том, что оно впервые предлагает детальный обзор и комплексную систематизацию архивных фондов ведущих российских федеральных и ведомственных архивов, содержащих документы по истории формирования российско-казахстанской границы. В научный оборот вводится широкий круг ранее не использовавшихся конкретных дел и описей. Предложена авторская многоаспектная классификация фондов (ведомственная, персональная, хронологическая и др.), что имеет значительную практическую ценность для дальнейших изысканий в данной области. Работа восполняет существенный пробел в источниковедческой базе, предоставляя исследователям структурированную «карту» архивных материалов по всей истории формирования границы – от ее истоков до современности. Методология и методы исследования Методологическую основу работы составляют принципы объективности и историзма, позволяющие всесторонне проанализировать архивные документы и максимально приблизить их к реальным фактам и событиям. В изучении архивов важно совмещать источниковедческие, архивоведческие и историографические методы. Источниковедческий метод исследует, как действительность повлияла на источник и как историк включает источник в современную ему действительность. Архивоведческий метод позволяет исследовать процессы формирования архивов и анализировать их содержание. Историографический метод основан на принципе историзма, который требует рассматривать исторический документ в конкретно-исторических условиях, когда он был опубликован. Важным методом исследования архивов являются перекрестные ссылки. Они включают сравнение записей из разных архивов для проверки их точности или выявления пробелов в информации. Материалы Изучение процесса размежевания территорий между Россией и Казахстаном основано на анализе широкого круга архивных документов, содержащих как официально-правовые акты, так и административно-управленческую, картографическую и корреспондентскую документацию. Наиболее полно материалы по межеванию и изменению границ представлены в центральных архивохранилищах Российской Федерации: Российском государственном историческом архиве (РГИА), Российском государственном архиве древних актов (РГАДА), Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ), а также в ведомственных архивах: Архиве внешней политики Российской империи Министерства иностранных дел Российской Федерации (АВПРИ МИД РФ), в архивах отдельных учреждений: Архиве Санкт-Петербургского института истории Российской академии наук (Архив СПб ИИ РАН). Совокупность этих источников позволяет реконструировать процесс формирования и уточнения российско-казахстанской границы, выявить его историческую логику и проследить эволюцию межгосударственных отношений в приграничном пространстве. Результаты Анализ архивных фондов, посвященных формированию казахстанско-российской границы, позволил предложить их систематизацию на основе принципов историзма и хронологического подхода. Архивные материалы сгруппированы по нескольким направлениям: ведомственные фонды, содержащие документы государственных органов, участвовавших в определении и закреплении границы; персональные архивы лиц, внесших значительный вклад в процесс разграничения территорий; материалы, связанные с историей освоения приграничных регионов и деятельностью экспедиций, занимавшихся описанием и картографированием рубежей. Особое внимание уделено советскому периоду, когда были окончательно оформлены современные контуры казахстанско-российской границы. Научный результат исследования заключается в уточнении структуры, состава и логики формирования документального комплекса, отражающего историю становления российско-казахстанской границы. Проведённая систематизация архивных материалов позволила установить устойчивые межфондовые взаимосвязи, что даёт основание рассматривать процесс формирования границы как целостный историко-административный феномен. В научный оборот введён значительный корпус ранее не использованных дел и описей, что расширяет источниковедческую базу и повышает аналитический потенциал исследования. Определены хронологические и институциональные лакуны в документировании, уточняющие степень репрезентативности архивных сведений по отдельным этапам. На основе проведённого анализа разработана многоаспектная классификация архивных фондов, включающая ведомственный, функциональный и хронологический уровни, что формирует методологически значимый инструмент для последующих исследований в области истории пограничного администрирования. Обсуждение Проведенный анализ архивных источников позволяет рассматривать документальное наследие, связанное с историей формирования российско-казахстанской границы, как многослойный и комплексный феномен. Материалы, выявленные в федеральных и ведомственных архивах Российской Федерации, отражают не только процесс административного разграничения, но и широкий спектр политических, социально-экономических и этнокультурных взаимодействий, происходивших в приграничных регионах на протяжении нескольких столетий. Сравнение данных архивных фондов с ранее опубликованными исследованиями показывает, что значительная часть документов остаётся недостаточно введённой в научный оборот. Это обусловлено как разрозненностью хранения источников в разных учреждениях, так и отсутствием целостной классификации, объединяющей административно-правовые, картографические и корреспондентские материалы в единую систему. В этом контексте предложенная систематизация архивных фондов позволяет уточнить хронологию и этапность процесса формирования границы, выявить преемственность решений, принимавшихся на различных уровнях управления - от имперского и союзного до современного межгосударственного. Обращение к архивным материалам позволяет не только реконструировать исторический контекст формирования границы, но и выявить документальные комплексы, содержащие ключевые сведения о механизмах её установления и изменениях в разные периоды. В этой связи особый исследовательский интерес представляет обзор архивных фондов, в которых сосредоточены материалы по вопросам административного разграничения, международных переговоров, деятельности экспедиций и ведомственных комиссий, занимавшихся определением и закреплением линии российско-казахстанской границы. Фонды ведомственных архивов Ведомственные архивы подразделяются на пять групп: архивы организаций; центральные архивы; центральные отраслевые архивы; объединенные ведомственные архивы; объединенные межведомственные архивы. Из ведомственных архивов, в которых содержатся материалы по изучению формирования границ и русско-казахского пограничья, особое внимание заслуживает фонд Российского государственного исторического архива (РГИА) Ф. 1263. Комитета министров Российской Империи (1802-1906). Этот орган рассматривал ежегодные отчеты всех губернаторов, решал или согласовывал вопросы, связанные с землепользованием, в том числе межеванием, изменением административных границ и переименованием населенных пунктов. РГИА. Ф. 1275. Совет Министров (1857–1882) – негласный высший совещательный орган под председательством императора для рассмотрения особо важных дел. В фонде сконцентрированы дела с рассмотрением отчетов и обзоров о деятельности отдельных министерств, а также записки о финансовом положении России и ее регионов, которые могут быть использованы для демонстрации общего хода политической и экономической истории Российской империи в региональном разрезе, а также для анализа особенностей бюрократических процедур принятия важнейших решений, к которым в том числе относятся вопросы изменения границ. Логическим продолжением дел вышеприведенного фонда являются материалы РГИА. Ф. 1276. Совет Министров (1905–1917), содержащего аналогичную информацию, но за другой хронологический отрезок, включающий превращение Российской империи в ограниченную монархию, и начало Первой мировой войны. Для исследователей вопроса формирования границ Азиатской России важное значение имеют материалы о государственных преобразованиях, в том числе о проведении столыпинской аграрной реформы (Оп. 1–2), а также Журналы заседаний и дела Временного правительства о рассмотрении законопроектов ведомств по всем вопросам государственного управления за март-октябрь 1917 г. (Оп. 14). РГИА. Ф. 1281. Совет Министра внутренних дел (1804–1916) включает отчеты губернаторов за 1804–1831 гг., в том числе сибирских и западносибирских (Оп. 11), в которых содержатся данные о пограничных вопросах и реализации окружной реформы. РГИА. Ф. 1291. Земский отдел МВД содержит разнообразные документы 1898-1917 гг. Дела распределены в 135 описей, из которых для анализа вопросов формирования российско-казахстанского пограничья значение имеют Оп. 81–82, 84, содержащие дела о казахах и переселенческом процессе в Азиатской России. По степени разнообразия и информационной насыщенности дела данного фонда представляются одними из важнейших из всего собрания фондов РГИА. РГИА. Ф. 1350. Третий департамент Сената содержит разнообразные данные межевых управлений и чертежных палат за период последней трети XVIII–XIX вв. Наиболее интересными, с нашей точки зрения, по теме формирования границ административных единиц Российской империи представляются материалы дел, хранящихся в Оп. 304-305 и 312: планы границ округов, уездов, наместничеств и губерний за 1781-1783 гг. и приложения к ним, а также атласы губерний и экономические примечания к атласам за 1777–1802 гг. РГИА. Ф. 1278. Государственная Дума I, II, III и IV созывов с материалами законодательного и представительского характера за 1905–1917 гг., помимо прочего, содержит стенографические отчеты заседаний, дела комиссий и комитетов, где обсуждались многочисленные законодательные инициативы, в том числе представителей нерусского населения Российской империи (Оп. 1, 4, 8). Фонд РГИА. Ф. 20. Департамент торговли и мануфактур Министерства финансов (частично информация дублируется в РГИА. Ф. 268. Оп. Оп. 1. Ч. 1) содержит сведения о портовых и речных сборах, дела о развитии торговли и промыслов в окраинных губерниях в XIX – начале XX вв., а также сведения о развитии внешней торговли, в том числе донесения консулов и материалы Министерства промышленности начала XX в. РГИА. Ф. 21. Департамент таможенных сборов Министерства финансов содержит данные о состоянии таможен и таможенно-карантинной службы в период с 1850 по 1918 гг., богатейший статистический материал по внешней торговле, материалы по таможенным тарифам и их пересмотру, а также материалы о контрабанде, в том числе на юго-восточных границах Российской империи. Особый интерес представляет Дело об устройстве таможенной части в Средней Азии (Оп. 12. Д. 31). В фонде РГИА. Ф. 122. Российская палата по внешней торговле представлены документы, характеризующие российский экспорт в разрезе статей и географии за период 1894-1919 гг., а также информация о российских компаниях-экспортерах и ценах на товары в различных регионах. Фонд РГИА. Ф. 442. Правление Общества Южно-Сибирской железной дороги примечателен наличием в нем материалов картографического и описательного характера, относящихся к участкам дороги от Семипалатинска до Орска. Кроме того, содержатся сведения о быте строителей, железнодорожников и населения прилегающих к железной дороге местностей в период Первой мировой войны. РГИА. Ф. 1261. Второе отделение Собственной Его Императорского Величества канцелярии содержит материалы законодательного характера и делопроизводственную документацию, связанную с подготовкой и реализацией утвержденных монархом законодательных инициатив. Огромный интерес представляют документы Государственного совета, которые лишь в весьма незначительном объеме были опубликованы в досоветский период в двухтомнике «Архив Государственного совета», а позже публиковались в разных сборниках, но весьма бессистемно и отрывочно. Документы охватывают период 1801-1894 гг. и имеют для исследователей вопросов формирования границ важное значение. РГИА. Ф. 1264. 1-й Сибирский комитет – важнейший фонд с материалами по пограничным вопросам сибирского ведомства второй половины XVII – первой трети XIX вв., которые выделены в отдельные дела. Кроме того, в фонде имеются богатейшие материалы по вопросам введения окружной системы управления в казахской степи, быте и хозяйстве казахов, проекты, связанные с оседанием кочевников на землю, развитием внутренней и внешней торговли. Наконец, имеется проект нового Устава о сибирских киргизах, который принят не был, но представляет интерес с точки зрения анализа палитры мнений на решение вопросов колониального управления в целом и пограничного управления в качестве его составной части. Логическим продолжением работы исследователя, ознакомившегося с материалами I Сибирского комитета, может стать изучение документов, содержащихся в РГИА. Ф. 1265. 2-й Сибирский комитет, содержащий материалы пореформенного периода (1851-1864 гг.), которые проливают свет на работу следующей – Степной комиссии. Наибольший интерес для нас представляли ежегодные Отчеты по управлению Западной Сибирью генерал-губернаторов и гражданских губернаторов (Оп. 3, 6-13). РГИА. Ф. 1273. Комитет Сибирской железной дороги (1892-1905), помимо прочего, содержит материалы о проведении геологоразведочных, топографических, гидротехнических и других работ, а также о переселенческой политике России на азиатских окраинах. Фонд РГИА. Ф. 1427. Риддерское горнопромышленное акционерное общество представляет интерес для изучающих историю пограничья наличием информации о личном, в том числе национальном, составе работников, а также позицией СНК по национализации предприятий и материалов, способствующих пониманию обоснования дальнейшей позиции руководства общества в вопросе о подчинении Сибревкому или Кирревкому. Аналогичную информацию по Гурьевскому уезду и Уральской области в целом можно частично почерпнуть из фондов РГИА. Ф. 1476. Нефтепромышленное и торговое акционерное общество «Эмба». РГИА. Ф. 1477. Нефтепромышленное и торговое акционерное общество «Эмба-Каспий» и РГИА. Ф. 1478. Акционерное общество подсобных предприятий Эмбенского района, а также материалы фонда РГИА. Ф. 76. Оренбургское лесное, промышленное и торговое общество способны пролить свет на вопросы изменения статуса ряда государственных территорий, например, лесных дач в начале XX в. (1905-1918 гг.). Также можно почерпнуть информацию о состоянии деревообрабатывающей промышленности в Оренбуржье, национальном составе рабочих, их материальном благосостоянии. Самыми важными источниками, сконцентрированными в одном деле, по вопросам формирования российско-казахстанского пограничья досоветского периода являются, на наш взгляд, дела, хранящееся в РГИА. Ф. 853. Оп. 1. 1844 г. Д. 236 – по Оренбургскому ведомству и РГИА. Ф. 1291. Оп. 82. 1884-1891 гг. Д. 3 – по Сибирскому ведомству. Вместе с тем, материал РГИА недостаточен для анализа процессов, особенно на ранних этапах присоединения Казахстана к России (XVIII в.). Этот пробел может быть восполнен материалами АВПРИ и РГАДА, а также данными, хранящимися в региональных архивах. По истории формирования границ в XIX – начале XX вв. (имперский период) именно материалы РГИА представляются наиболее полными и репрезентативными. Фонды архивов персональных дел Большое значение для понимания проведения российско-казахстанской границы имеет деятельность руководителей Оренбургского края. Григорьев Василий Васильевич (1816–1881)[2], профессор истории Востока Петербургского университета, историк-востоковед, шесть лет возглавлял пост главного цензора России, тайный советник. В 1851 г. он получил должность начальника пограничной экспедиции в Оренбургском крае. С 1854 по 1862 гг. был назначен управляющим Областью Оренбургских Киргизов. Будучи начальником Главного управления по делам печати, В.В. Григорьев был одним из самых информированных по истории Казахстана и соседних регионов. Его фонд в РГИА Ф. 853 содержит сведения о состоянии Оренбургского края, в том числе о политической и экономической составляющей жизнедеятельности казахов преимущественно Младшего жуза. Есть отрывочные сведения о борьбе казахов с представителями царской администрации и существенный массив географических описаний, статистических данных и т.п. документов и материалов, характеризующих продвижение России и ее рубежей соответственно на юг в Центрально-Азиатском регионе в XIX в. Особый интерес для нас имеют ежегодные Отчеты и многочисленные записки В.В. Григорьева по управлению Областью Оренбургских Киргизов, а также записки, резолюции и переписка с МВД; ценен ряд рукописных работ В.В. Григорьева о перспективах развития Российской империи на Востоке как в политическом, так и в экономическом плане. Материалы этого фонда могут быть дополнены фондами В.В. Григорьева, находящимися в РГИА, в Санкт-Петербурге в Архиве востоковедов ИВР РАН. Ф. 61, а также единичным делом, хранящимся в Архиве Санкт-Петербургского Института Истории РАН – Архив СПб ИИ РАН. Ф. 154 (И.А. Шляпкин). Оп. 1. Д. 259. РГИА. Ф. 954 Кауфманы [3] содержит многочисленные материалы по различной тематике. Для нас были наиболее важны документы, связанные с деятельностью Константина Петровича фон Кауфмана (1818–1882) [4]. Он в 1849 г. был назначен старшим инженером в войска Прикаспийского края. С 1867 г. – командующий войсками Туркестанского военного округа. Его фонд содержит сведения о военных походах в Среднюю Азию и об управлении Туркестанским краем (инструкции начальникам войск, маршруты их следования; записки разных лиц и другие документы о строительстве в Туркестане железных дорог, по вопросам народного просвещения, о русско-китайских отношениях и др.), а также его же материалы по военно-окружному управлению. Фонд российского губернатора XIX в. Крыжановского Николая Андреевича (1818–1888) [5] – РГИА, Ф. 974. Фонд содержит многочисленные ежегодные Отчеты по управлению Оренбургским генерал-губернаторством, его переписку по этим вопросам с представителями Министерств иностранных дел, МВД и Военного министерства. Фонд Мордвиновых в РГИА, Ф. 994, включает в свой состав отрывочные данные о таможенных тарифах, о морских границах, в том числе по Каспийскому морю, об экономическом состоянии Оренбургского края (Оп. 1, 3). Вместе с тем, значительная часть документов из этого фонда, и частично отсутствующие в нем, была опубликована до революции в многотомном издании – «Архив графов Мордвиновых». Один из экземпляров этого издания хранится в Казахстане в Отделе редких книг библиотеки Карагандинского государственного университета им. Е.А. Букетова. Фонд Василия Алексеевича Перовского (1795–1857) [6]. С 1851 г. в Оренбурге в должности генерал-губернатора. Им были созданы многочисленные укрепления, занимался исследованием Аральского моря. Его фонд находится в РГИА, Ф. 1021 и содержит документы по истории Оренбургского края. Включает ежегодные отчеты, материалы неудачного Хивинского похода, а также военного похода на Ак-Мечеть, приведшего к ее взятию и расширению границ Российской империи. Фонд содержит значительный объем документов, связанных с административным устройством, военными планами, статистические и этнографические данные. Вместе с другими вышеозначенными персональными и семейными фондами весьма информативен для анализа динамики российских границ в Зауралье в XIX в. Фонд М.М. Сперанского (1772–1839) [16] в РГИА, Ф. 1251. Бумаги М.М. Сперанского представляют интерес наличием документов с информацией о подготовке кодификации российского законодательства, а также материалами, связанными с пребыванием известного русского реформатора в должности Сибирского генерал-губернатора, подготовкой и началом внедрения двух крупнейших уставов: «О сибирских инородцах» и «О сибирских киргизах». Как признавался сам Михаил Михайлович, одной из основных задач последнего являлось решение пограничных вопросов. Кроме того, в фонде находятся эпистолярные источники, содержание которых проливает свет на порядок и характер осуществления реформ в Российской империи, в том числе в окраинных губерниях. Вопросам переселенческого движения посвящены части материалов фонда РГИА Ф. 1571 А.В. Кривошеина (1857–1921) [17] – руководителя Переселенческого управления, а также заместителя министра финансов и управляющего землеустройством и земледелием в начале XX в. Из материалов, находящихся в РГИА, большой интерес представляет фонд 1396 сенатора Константина Константиновича Палена (1861–1923)[7] , который проводил ревизию Туркестанского края. Наибольшую ценность имеют материалы об экономическом положении и земельном устройстве оседлого и кочевого населения края в начале XX в., а также собственно «Доклад Туркестанского генерал-губернатора о положении Туркестанского края в 1909 г.», который был с незначительными сокращениями опубликован в формате Отчета через несколько лет после самой ревизии. Интерес представляют и материалы еще одной ревизии по Западной Сибири (1850), находящиеся в РГИА. Ф. 1397, Ревизия генерал-адъютанта Николая Николаевича Анненкова (1799–1865)[8]. Она имеет значение для анализа темы формирования русско-казахского пограничья, поскольку содержит сведения о состоянии военно-сухопутного управления Западной Сибири и материалы по хозяйственному освоению Прииртышья и Приишимья. По истории советского периода наиболее полный комплекс документов сконцентрирован в Государственном архиве Российской Федерации (ГА РФ). Вместе с тем он содержит также документы периода Российской империи и даже Московского царства, которые имеют отношение к процессам формирования российско-казахстанской границы и русско-казахского пограничья. Кроме того, в этом же федеральном архиве имеется лучшая, на наш взгляд, российская коллекция документов по истории Временных правительств, их отношению к формированию национальных автономий, их взаимоотношениям с национальными правительствами и лидерами, в том числе с представителями правительств Алаш-Орды. Здесь же нашли отражение многие материалы, касающиеся хода разграничения между Российской Федерацией и Республикой Казахстан, но они в значительной степени опубликованы, поэтому не подвергаются специальному обзору в настоящей статье. На ряде фондов ГА РФ, которые, на наш взгляд, представляют наибольший интерес, кратко остановимся ниже. Фонд Ф. 579 Павел Николаевич Милюков [9]. Материалы фонда представляют интерес для анализа вопросов формирования концепций границ у лидеров кадетов. Кроме того, есть отдельные документы по вопросам, непосредственно связанным с разграничением и межеванием земель между русскими и казахами в дореволюционный период, например, о размежевании и уточнении порядка этого размежевания в рамках десятиверстной полосы. В ГА РФ находится фонд Николая Павловича Игнатьева (1832–1908)[10] Ф. 730, Министра внутренних дел. Материалы, находящиеся в фонде, дают полное понимание, каким образом решались вопросы о формировании границ и как поступали предложения об их изменениях. Интересна записка Северцева (1864 г.) о «наиболее удобных в естественном отношении границах России и Средней Азии» и резолюция на нее графа Игнатьева, хранящиеся в Оп. 1., Д. 504. Означенный материал может быть дополнен и уточнен обсуждением предложения П.П. Семенова по пересмотру границ между Европой и Азией, содержащегося в ГА РФ, Ф. 1076 Спешнев Николай Александрович. Фонды архивов по истории освоения территорий Российский государственный архив древних актов (РГАДА) содержит коллекции документов, имеющие прямое отношение к вопросам формирования российско-казахстанского пограничья. Документы рассредоточены по многим фондам, описям и делам; выделим наиболее интересные. Хорошо известный исследователям фонд РГАДА. Фонд 122 Посольский приказ. Киргиз-кайсацкие дела в Описи (Оп.) 2 содержит материалы, связанные с перепиской хана Каипа с российскими властями, в том числе просьбу о подданстве; есть данные о русско-казахской торговле и материалы о расселении казахов в начале XVIII в. В целом в значительной степени он дублируется и перекрывается материалами аналогичного фонда из Архива внешней политики Российской империи Министерства иностранных дел Российской Федерации (АВПРИ). Ф. 122 Киргиз-кайсацкие дела. То же самое относится к материалам Ф. 113 Посольский приказ. Зенгорские дела, содержащие материалы по взаимоотношениям русских с джунгарами, калмыками, казахами, башкирами и китайцами (Оп. 1). Фонд с тем же номером и большим объемом информации есть в АВПРИ. Ф. 113. Определенные материалы по начальным, в том числе дипломатическим, взаимоотношениям русских с казахами XVI-XVII вв. можно обнаружить в материалах РГАДА Ф. 127 Ногайские дела (Оп. 1) и в Ф. 122. Оп. 1. РГАДА Ф. 196. Оп. 1. Д. 1543 Сибирская летопись. Содержит интереснейший материал по истории освоения Сибири, взаимоотношениям с казахами и строительству Иртышской и Ишимской линий, взаимоотношениям с джунгарами и китайскими властями. Отдельные дела, касающиеся истории установления административных границ Оренбургского губернаторства, содержатся в РГАДА Ф. 1100 Канцелярия оренбургского губернатора И.А. Рейнсдорпа. Вместе с тем этот фонд значительно менее информативен, чем Ф. 248 того же архива. Самым информативным для нас оказался фонд РГАДА Ф. 248 Сенат. Один из самых многочисленных фондов. Интерес представляют дела из Оп. 113 (Д. 49, 101, 181, 315, 359, 482, 569, 618, 884, 887, 889, 1057, 1287, 1363, 1380, 1386, 1411), содержащие Указы Е.И.В. правительствующему Сенату, инструкции руководителям экспедиций и начальникам оренбургского и сибирского ведомств, а также многочисленные материалы по международным отношениям в Центрально-Азиатском и Дальневосточном регионах преимущественно XVIII в. Ряд документов никогда не только не публиковался, но даже не использовался историками в своих работах. Вместе с тем дела этой описи наиболее часто использовались историками, занимающимися вопросами русско-казахских отношений, колониальной политики России на Востоке. Дела других описей использовались гораздо реже. По нашей теме наибольший интерес представляют дела Оп. 14 (Указы Сената и таможенные материалы), Оп. 15. (донесения Оренбургского губернатора, ведомости Тобольской губернской канцелярии, материалы по делу В.Н. Татищева, доношения Камер-и Военной коллегий по продвижению Российской империи на Восток, материалы нескольких военно-топографических экспедиций и др.). Значительный объем информации, правда, зачастую дублируемый в других архивохранилищах, находится в АВПРИ в фондах Главного архива Азиатского департамента МИД: I-1, I-7, I-9, I-10, II-25, II-33, III-1. Ряд уникальных документов по досоветскому периоду истории формирования русско-казахского пограничья находится в Российском государственном военно-историческом архиве в фондах: РГВИА Ф. ВУА (Военно-ученый архив), РГВИА Ф. 52 Потемкин-Таврический Г.А., РГВИА Ф. 395 Инспекторский департамент, РГВИА Ф. 483 Военные действия в Средней Азии. Следует учитывать, что ряд дел из вышеозначенных фондов находится на оцифровке и в настоящее время исследователям недоступен. Архивные материалы РГАДА и АРВПРИ являются базовыми для изучения истории формирования русско-казахского пограничья в XVIII в. Фонды архивов экспедиций по изучению российско-казахской границы РГИА Ф. 183 Экспедиция по исследованию старого русла р. Аму-Дарьи содержит материалы экспедиции А. Подольского по изучению и описанию среднеазиатских владений в связи с вопросами развития железнодорожного, морского и речного сообщения. Имеются исторический очерк и данные о политическом и экономическом состоянии центрально-азиатского региона в 1870-1890-х гг. Фонды архивов, содержащие картографический материал Самая крупная коллекция картографических и топографических материалов Российской империи за период 1743-1916 гг. сосредоточена в РГИА Ф. 1399 Карты, планы и чертежи петербургского Сенатского архива (коллекция). Именно этим данная коллекция и ценна. РГАДА. Папка 122/1 содержит одну из первых карт Тобольской губернии XVIII в., где обозначены территории, населенные казахами. Карта из РГАДА, папка 1335, содержит карту «Черновое генеральное производство Оренбургской губернии», созданную после выхода в свет «Учреждений об управлении губерниями» 1775 г. в РГАДА Ф. 192 (Картографический отдел библиотеки Московского Главного архива Министерства иностранных дел (коллекция)). Оп. 1, Д. 3 имеются карты и описания Тобольской губернии. Фонды архивов по хронологии формирования русско-казахского пограничья Российский государственный архив древних актов (РГАДА) содержит коллекции документов, имеющие прямое отношение к вопросам формирования российско-казахстанского пограничья. Документы рассредоточены по многим фондам, описям и делам. Выделим наиболее интересные. Хорошо известный исследователям фонд РГАДА Фонд 122 «Посольский приказ. Киргиз-кайсацкие дела» в Описи (Оп.) 2 содержит материалы, связанные с перепиской хана Каипа с российскими властями, в том числе просьбу о подданстве. Есть данные о русско-казахской торговле и материалы о расселении казахов в начале XVIII в. В целом в значительной степени он дублируется и перекрывается материалами аналогичного фонда из Архива внешней политики Российской империи Министерства иностранных дел Российской Федерации (АВПРИ): Ф. 122 «Киргиз-кайсацкие дела». То же самое относится к материалам Ф. 113 «Посольский приказ. Зенгорские дела», содержащего материалы по взаимоотношениям русских с джунгарами, калмыками, казахами, башкирами и китайцами (Оп. 1). Фонд с тем же номером и большим объемом информации есть в АВПРИ: Ф. 113. Определенные материалы по начальным, в том числе дипломатическим, взаимоотношениям русских с казахами XVI-XVII вв. можно обнаружить в материалах РГАДА Ф. 127. «Ногайские дела» (Оп. 1) и в Ф. 122. Оп. 1. РГАДА. Папка 122/1 содержит одну из первых карт Тобольской губернии XVIII в., где 10.48612/rg/RGW.28.4.6 94 (470+574) history archival materials state border demarcation Kazakhstan Russia https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.7/ 6__kistaubaeva_a_k__nechaeva_e_l__81-104.pdf

RAR RUS 105-120 0000-0002-1244-1036 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Ivannikov Nikita ivannikov_ns@spbstu.ru

Saint Petersburg, Russia

Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Rakhmatullina Regina namelessregina@gmail.com

Saint Petersburg, Russia

Marketing Strategies of Huawei on the Russian Market in Contemporary Practice Introduction. Researchers examine Huawei's marketing strategies to counter negative perceptions of Chinese brands and capitalize on Russia's geographic proximity for rapid delivery and bilateral cooperation. The study analyzes economic approaches from 2020 to 2024, emphasizing adaptation amid global sanctions, COVID-19 disruptions, and reduced competition in Russia. This may show how global tech firms from emerging economies overcome brand stereotypes and implement adaptive strategies in geopolitically sensitive markets like Russia, amid external shocks (e.g., sanctions, pandemics), to achieve market penetration and sustainable growth. Methods and materials. The study applies analysis; classification; and comparison methods to Huawei's annual reports (2020–2024), official data, and statistical sources. Researchers conduct comparative-descriptive reviews of financial statements, news, blogs, and case studies to evaluate strategy implementation and market performance. Discussion. Huawei counters sanctions through diversification into mining, electric vehicles and AI, reducing reliance on mobiles. In Russia, adaptive pricing, social media promotion, and celebrity endorsements exploit competitor exits, while innovation sustains competitiveness. Moreover, high research and development allocation drives breakthroughs like 5G networks and ModelArts3.0, as a result, strengthening brand prestige. Results. Huawei demonstrates resilience through adaptive strategies, maintaining growth despite challenges by focusing on innovation and diversification. Non-mobile products offset declines in smartphone sales, while corporate business expands via partnerships and cloud services. In Russia, the company adapts the 4P framework, regularly launches new product series with consumer-focused designs, collaborates with local celebrities, participates in industry events, and extends into household appliances. Consequently, strategic implementations like anti-crisis measures, environmental initiatives, and AI integrations enhance market penetration and brand prestige globally and locally. Conclusion. Huawei effectively deploys anti-crisis, innovation, partnership, and 4Ps strategies to recover post-2020 and penetrates Russia via localized high-end products and consumer engagement. The company achieves sustained growth and market niche, demonstrating resilience in volatile conditions. Empirical analysis of Huawei's economic strategies using financial data from 2020-2024 reports, demonstrates resilience amid crises via quantitative metrics like revenue growth and research and development investments. Introduction Over the past decades, China's economy has been on steady rise, with the high productivity and improved quality of goods produced serving as the basis for the implementation of plan for the development of Chinese brands. For the PRC, a brand does not only symbolizes one's development and prestige, but also is an important way of showing economic development as well as shaping a positive image for PRC’s domestic brands. For a long time, the public's attitude towards Chinese products has always been cautious at least, if not pejorative. The phrase “Made in China” has often been used in a negative context when referring to Chinese goods. That definitely helped to shape the stereotype of cheap and low-quality Chinese products. Many Chinese brands may face mistrust from consumers precisely because of the negative connotations associated with this phrase. In this regard, China has begun to actively attempt to eliminate this phrase. On May 10, 2014, General Secretary Xi Jinping, while inspecting China Railway Engineering Equipment Group Co. Ltd. suggested “promoting the transformation from ‘Made in China’ to ‘Created in China’ from stereotypical rapid mass production to Chinese quality from Chinese goods and to prestigious and reliable Chinese brands”, which pointed the way for promoting the transformation and modernization of the country's industrial structure. Since 2017 May 10, of each year has been designated as “China Brand Day”[1]. In addition, a year later in 2015, China announced its proposed “Made in China 2025” strategy 中国制造 2025.[2]. This refers to a ten-year strategy aimed at rebranding China as a manufacturer of high-quality products so that it can remain competitive in the face of constant changes in the global economy; acquire the status of a high-end manufacturer, and solve the problem of rising production costs, which is particularly relevant for China. Most importantly, to get rid of the bad reputation of products made in China. “Made in China 2025” allows the government to influence the creation of innovations and new developments.[3]. In addition, this strategy also focuses on the development of new technologies in the field of high technology and electronics [4]. Founded in 1987, Huawei (华为) is a Chinese private technology company that focuses on the production of high-tech products, smart terminals, equipment, and communication technologies[5]. Since its founding in 1987, the company has grown over more than 30 years to become a mature global supplier of information and communications technology equipment and mobile phone manufacturer. Since 2010 Huawei has been listed among the world's top 500 companies for 10 consecutive years [6]. The company has carved out a niche in electronics, both in consumer appliances and in smartphones and technical developments. As of 2024, Huawei's business spans more than 170 countries and regions around the world providing services to a total of more than 300 000 people with foreign employees accounting for 70% of the total number of employees worldwide[7]. Huawei is currently China's largest manufacturer of communications equipment and electronics [8]. Huawei has captured a certain share of customers in the international market and the popularity of this brand's products is growing every year, but it has gained particular popularity in the Russian Federation. In addition, the Russian market has a good advantage in terms of geographical proximity, providing opportunities not only for fast delivery of goods, but also for potential cooperation between Chinese and Russian brands. In this regard, it is particularly interesting to analyze the economic strategies used by Huawei and, in particular, the specifics of their implementation in the Russian market, which is the purpose of this article. Methods, Materials and Discussion This work uses general scientific methods and specific scientific methods: analysis, classification, comparison. The study and subsequent analysis of literature and documentary economic materials contributed to a more in-depth investigation. The use of a comparative-descriptive method made it possible to compare data from various sources and financial reports of enterprises and draw relevant conclusions on the topic under study. This work is based on Huawei's financial statements for the period from 2020 to 2024[9]. Analysis of this information provides a deeper understanding of Huawei's business model and its competitive advantages. The paper examines various sections of these websites, including news, blogs, and case studies, to identify key information that will help interpret the results of the company's economic development strategies. First and foremost, the sources used in this paper are the brand's annual reports from 2020 to 2024 inclusive. To study the implementation of brand promotion in the Russian market, information from Huawei's official website was used[10]. The study also used data from various statistical websites, such as Tadviser, and financial statistics from reports, which made it possible to assess the effectiveness of introducing Chinese products into the Russian Federation. Previous researches on Huawei's economic strategies, brand promotion under "Made in China 2025" and Russian market entry include: Tsukanova (2020) analyzes Huawei's growth tactics in Russia amid challenges like sanctions [1]. Aksenov et al. (2023) examine China-Russia trade dynamics, emphasizing geopolitical impacts [2]. Marcato (2022) investigates "Made in China 2025" in global production networks, focusing on upgrading strategies [3]. This article contributes novelty by providing a post-2020-2024 empirical analysis of Huawei's adaptive strategies (e.g.; diversification; partnerships) during pandemic recovery, with specific focus on Russian market localization using updated financial data, absent in prior works. Moving on to aspects of product promotion; we would like to start by noting that Huawei, like many other companies in the high-tech sector has certain economic strategies for promoting its brand and products in order to stimulate growth in popularity and thereby secure a stable niche in the global electronics market. The company uses standard market entry methods such as strategies for growth, stabilization, and protecting its brand from losing profits and popularity. For China the Digital Silk Road [4] is an excellent opportunity to achieve the goals of these strategies, but Huawei also has its own unique characteristics for achieving market advancement. It is worth starting with a number of traditional strategies that brands such as Huawei typically employ. Among these, the following are particularly noteworthy: segmentation of foreign markets, selection of target audiences, support for online sales channels, collection and dissemination of information about the current economic situation, and sponsorship and support of partners in regions of interest to the company. In line with Huawei's global strategy, the European market is a key target market and different market competition strategies are selected for different countries [5]. Huawei also frequently uses the “4Ps”, which stands for Product, Price, Promotion, and Place (distribution) rule when it comes to promoting their products [11]. The essence of using the 4Ps is that the market is divided into hotel zones that the brand wants to influence. Thus, they are divided into. The company has repeatedly emphasized its commitment to scientific research and innovation. This has contributed to the company's growth and enabled the brand to join the ranks of companies that are actively involved in the creation of new technological developments. On the page dedicated to research and innovative developments, the slogan mentioned is “Huawei insists on fundamental research; because every breakthrough is like a beacon in the dark that will create momentum for innovation and contribute to long-term growth in various business sectors” [12]. The brand pays special attention to its developments. The main focus of its innovation strategy is on modernizing customer service so that when using Huawei products, customers have access to the most advantageous and convenient services and goods[13]. Thanks to this strategy, Huawei has not only been able to attract customers and partners with its innovative developments [6], but has also achieved a number of accomplishments in the field of high technology[14]. The next frequently used promotion strategy is the distribution channel strategy [7]. According to this strategy, the company conducts most of its sales online supplementing them with offline sales. Huawei adhered to this tactic until it achieved a stable level of popularity, but over time, more and more offline points of sale for the brand's products began to appear. The Huawei brand has become very popular abroad, attracting a large number of fans who are not only willing to support the brand financially, but also act as a tool for promoting its products. The commercials sparked heated discussion on social media. In addition; Huawei organized offline events, inviting users to try out the new features of Huawei mobile phones and encouraging them to share their photos. Overall Huawei’s marketing strategy in Russia can be described as complex initiative, including some peculiarities which are inextricably connected with traditions of marketing goods in China [8]. The company also used collaborations with celebrities to promote its products. Well-known personalities such as Gal Gadot, Lionel Messi, Henry Cavill, and Scarlett Johansson took part in the brand's advertising campaigns[15]. Implementation of Huawei’s Economic Strategies Huawei is one of the companies that publishes its annual report on the company's activities in various areas of life every year. These reports provide an opportunity to analyze and evaluate the company's actions during a given period. First of all, it should be noted that due to the damage caused by the COVID-19 pandemic, as well as the sanctions imposed on China at that time[16], the growth rate of Huawei as a company and brand has slowed down compared to previous years. Total revenue for 2020 amounted to 89.1 billion yuan [17]. The brand was able to achieve this result primarily through the implementation of appropriate brand policies and, of course, the selection of a range of strategies suitable for the company to stay afloat in an unstable market [9]. Throughout this period, the brand adhered to standard 4P strategies and focused on managing various sales channels and distribution strategies which allowed Huawei to control the flow of products on the market during an unstable period. In this regard, innovation also became one of the main strategies, allowing the company to work on new developments. In terms of the general trend toward improving the use of technology in its operations, Huawei has become the first Chinese brand to initiate structural changes that form the hardware basis for building 5G networks and electrifying cars, which the company has begun working on[18]. As mentioned earlier, in 2020 [19] Huawei's sales revenue reached 891.4 billion yuan, an increase of 3.8% year-on-year; and net profit reached 64.6 billion yuan, an increase of 3.2% year-on-year. Huawei continues to maintain a high proportion of investment in R&D. In 2020 R&D expenditure amounted to 141;893 million yuan, accounting for 15.9% of total revenue[20]. At the end of 2020; the business was able to stabilize after the problems caused by the onset of the pandemic; with revenue reaching 302.621 billion yuan, up 0.2% year-on-year. Revenue from consumer business sales for the full year was 482.916 billion yuan, up 3.3% year-on-year, which is significantly lower than the 34% growth rate for the same period in the 2019 report [21]. Despite the restrictions, the brand still managed to maintain positive growth. The main reason is that although sales of Huawei smartphones declined, sales of non-mobile products. Including personal computers, tablets; and wearable smart devices grew by 65%, offsetting the decline in mobile phone sales. This can serve as an example of a crisis response strategy, as well as a “hungry marketing” strategy. According to data from Huawei's industry center on global smartphone shipments, Huawei's smartphone shipments in 2020 totaled 189 million units down 21.5% from a year earlier, ranking third. In the corporate business sector, sales revenue reached 100.339 billion yuan an increase of 23.0% year-on-year. Another frequently used strategy is partnership. As of the end of 2020 Huawei had more than 30 000 partners in the enterprise market, including more than 22 000 sales partners, more than 1 600 technical solution partners to improve its innovative technologies, more than 5 400 service and operation partners, and more than 1600 talent alliance partners more than 19 000 partners have joined the Huawei Cloud Partner Program. Huawei Cloud's share of the Chinese high-tech market has risen to second place.[22]. This year the brand also actively used BLT advertising, working directly with its target audience, thereby trying to provide them with the services they need and ensure the retention of its customer base in the future. There was a strong focus on improving Huawei Smart Life, including PCs, tablets, smart devices, and smart screens which was particularly relevant when working from home during lockdown. The ModelArts3.0 universal artificial intelligence development platform was launched. It also released the industry's first solution for calculating full lifecycle knowledge, which accelerated the adoption of industry artificial intelligence and enabled partners and developers to increase innovation and effectively leverage artificial intelligence capabilities for business operations [23]. According to Huawei's 2021 financial report, the company's revenue last year was 636.8 billion yuan down 28.6% from the previous year, marking the first time in nearly a decade that revenue growth has been negative. Net profit, on the other hand was 113.7 billion yuan, reversing the trend and increasing by 75.9% mainly due to the net profit from the sale of two large companies: Glory and Super Fusion. [24]. Looking at the company's investment level, it is immediately apparent that Huawei prioritized its innovation strategy. Investments in research for 2021 amounted to 142.7 billion yuan, which is 0.5% more than in 2020 [25]. In addition, the company conducted numerous studies in the mining industry that same year and contributed to the improvement of China's mining industry [26]. The company's revenue declined due to the unexpected global crisis and a sharp change in the company's economic priorities, forcing the company to resort to an anti-crisis strategy. The priorities for the brand here were to use it to improve its financial performance and rehabilitate its market position [10]. For example, it is worth noting that the annual report shows that in 2021, Huawei received 60.797 billion yuan in “other net income and expenses.” The annual report also listed the company's various “other net income and expenses” for the COVID period, which include a net profit of 57.431 billion yuan from the sale of subsidiaries and enterprises [27]. In order to implement its anti-crisis strategy and diversification, the brand actively cooperated with its partners in the coal mining sector. This step allowed the company to carry out an intellectual transformation of the brand, as well as expand its research in this industry [28]. In 2021 as part of these strategies, Huawei Intelligent Mine Solution was launched [29]. Thanks to this the company has been successful in promoting its products for the modernization of mines using new unmanned developments and 5G technology has reduced the brand's economic risk in the market. Entering new industries allowed Huawei to confirm the effectiveness of its strategies, which determined its motivation for 2022. In 2022 Huawei still faced challenges related to US sanctions and disruptions in the global supply chain, but implemented innovative marketing and economic strategies to maintain growth. Due to declining sales of the brand's electronics the company decided to focus on another area of activity. The brand continued to actively work on its servers and platforms; such as Huawei Cloud[30]. Also, in 2022, in connection with its focus on the domestic market, the company successfully implemented a strategy to reposition its products and brand image as more technically advanced[31]. Thus, a new version of their operating system, HarmonyOS 3, was released. Thanks to the focus on the domestic market, the number of mobile users of the brand's networks and products has grown compared to last year. Strengthening its position in China and positive trends in the brand's marketing behavior in the domestic market have demonstrated an almost complete recovery of the indicators that were lost due to the pandemic[32]. Another strategy employed was that of partnership. Establishing strong partnerships with various Chinese and international information and communication companies has enabled the brand to increase its influence abroad. As part of the partnership strategy, Huawei and ROOTCLOUD were able to establish cooperation, which allowed the company to increase its influence in Indonesia[33]. An adaptive marketing strategy was implemented in the Russian market due to reduced competition following the departure of a number of brands from the country. The brand conducted a series of events and focused on Russian users and their needs. Unfortunately, despite all efforts, the company faced a significant decline in profits in 2022[34]. Despite the fact that Huawei was still recovering from the pandemic crisis and the difficult economic and social situation in China, the brand put up a good fight against most of the problems the company faced. After overcoming the post-COVID crisis, the last two years have been very significant for Huawei. Reports for both years clearly show Huawei's continuous work on various technical innovations. During this period, Huawei has actively continued to work on its developments in artificial intelligence. One example is the introduction of AI into its information and communication technologies. This has allowed the company to improve its corporate services and customer service[35]. In the context of continuous development, starting in 2023, the company resorted to implementing a new economic strategy in its corporate plans. Since diversification involves focusing on new areas and directions of activity, Huawei decided to enter a niche market, thereby not only implementing its plans but also emphasizing a new group of potential buyers. The launch of its new Ultimate Design concept and a range of premium products allowed the company to focus on working with a wealthy audience, which in turn raised the brand's prestige in the market. Environmental initiatives within the partnership strategy also remain relevant to the company's economic initiative[36]. As part of this green strategy, work continued on providing technological equipment to business partners in the industry. Other environmental initiatives included charging electric vehicles using solar energy, using liquid cooling for vehicles manufactured in-house, and more environmentally friendly production methods[37]. Updating and modernizing its sales and distribution channels helped the company recover after a decline in profits in previous years. The brand's growth prospects also began to look optimistic after the opening of 60 000 new retail outlets and the introduction of a new global online space for its customers[38]. Huawei introduced its first optical service unit (OSU) an extension of Huawei Cloud through the implementation of wide area network[39]. In addition, the brand has released a number of routers that facilitate cloud operations and intelligently equip service capabilities on its online platforms[40]. According to statistics, the brand's performance in 2023 shows a growing trend. Huawei's profit growth for this year was almost twice that of 2022. The company's net profit was 87 billion yuan, which is 144% higher than last year's result[41]. Building on its success in 2023, Huawei did not make any radical changes to its business policy and continued to effectively implement its economic strategies. First and foremost, in 2024, the company focused on improving the quality of its products and services[42]. This year, the brand's priority has been to focus on its product. Using a hybrid strategy combining innovation and product strategy, the company has begun efforts to maintain its leadership and competitiveness in domestic and global markets. First and foremost, Huawei has once again placed its bets on investment in R&D. In 2024, Huawei will invest 179.7 billion Chinese yuan in R&D, which is 20.8% of its annual revenue[43]. In 2024, the innovation strategy was aimed at expanding artificial intelligence to broader areas of industry, such as gas and oil [44]. One of the company's priorities for this year was the global electronics market. In this regard, financial strategy was actively pursued to enable the brand to assess its level of internationalization and its resource security, especially after the pandemic. In this regard, the brand also implemented a product strategy and pricing strategy to consider the potential level of profit that the company could obtain if the implementation of these strategies was successful[45]. Due to the modernization of the company's offerings, its customer base, number of gadgets and number of active users are constantly growing. By 2024, the number of active devices from Huawei Technologies Co. reached 900 million[46]. Innovations in software have also led to an increase in sales of smartphones and other electronics produced by the brand. Sales figures significantly exceeded those of previous years, growing by 72% in just the first five months of 2024[47]. In addition, the pricing policy was changed. The new pricing strategy involved considering the following factors: product quality, brand image in China, brand image in the international arena, technological innovation of products, cost-effectiveness of R&D investments, purchasing power of potential customers, and the use of an adaptive marketing strategy to analyze the market environment, considering regional market differences in order to make the product more exclusive for a particular audience. Peculiarities of Huawei’s activities on Russian market In order to establish a solid foothold in the Russian electronics market, companies used not only the tools and strategies listed above, but also had to adapt to the specifics of the region and country whose market they were trying to enter. In order to increase sales and analyze the product strategy for specific Huawei products on the Russian market, this section will examine several points of view. The most famous series of Huawei mobile phones, the Mate series and the P series, release new products yearly [48]. Generally, Huawei's P series products are launched on the market during the first half of each year, while Mate series products are released in the second half of each year. Huawei stands that this shows the growth and development of the industry[49]. At different stages of the product lifecycle, consumers receive notifications via email, phone, or online news, which increases the predictability of the product lifecycle for consumers and allows Huawei to release new products at a steady pace. The company pays a lot of attention to the design of its products so that they are not only functional but also pleasing to the eye for consumers. For example, the white color associates with such benign traits as reliability and honesty, which is clearly taken into consideration by Huawei. In addition, from a fashion perspective, white is one of the most popular colors for accessories and technology as it is very versatile[50]. The promotion strategy of multinational enterprises refers to the strategy of promoting enterprises through various targeted advertising campaigns in the process of transnational activities[51]. In the process of internationalizing the company in the Russian market, Huawei actively promoted its brand image, placed advertisements, carried out marketing activities, collaborated with Russian celebrities, and participated in technology forums and conferences in Russia. For example, shortly after the lifting of COVID restrictions, the company was able to attend Hydra 2022. Offline Day in St. Petersburg, Teaching Information Technology in the Russian Federation. IT Education – 2022, CIPR 2022, and many other events [52]. In addition, media and social media coverage of the company's activities and online distribution of its products create a basis for successful interaction with potential customers [11]. Huawei has also launched other digital economy cooperation projects between Chinese companies such as Alibaba Group and Xiaomi, and Russian companies including Mail.ru Group, MegaFon, and MTS[53]. The Huawei brand often uses its social media accounts to promote its products, for example, on its Instagram profile [54],[55]. Having thoroughly familiarized itself with the main group of consumers of its products, the company is able to analyze in which regions it will be more profitable to place certain new products, promotions and offers, while feedback from customers helps to track the level of competition and audience engagement in purchasing goods. At present, the company has a good chance of increasing its integration rate and resolving issues related to same-type brand competition and technical standard trade barriers. Huawei has already got its niche on the Russian mobile phone market. Now, it cannot simply focus on it, the company is also beginning to enter other areas of the Russian market, e.g. household appliances. For them it seems more reasonable to raise standards, than simply getting bigger profits. This approach to the Russian market not only allows Huawei to produce more high-end products; but also gives it the opportunity for future improvement. In Russia, the company successfully used the “4P” method to analyze the market from four perspectives: product strategy, pricing strategy, customer base strategy, and promotion strategy. In the process of expanding the Russian market Huawei successfully mastered the Russian market thanks to a combination of high-end product lines, pricing strategy, and direct and indirect customer engagement strategies. The company puts forward marketing strategy proposals in line with the market environment from three aspects: creating brand advantage, technological innovation, and marketing strategy. In the process of expanding into the Russian market, Huawei needs to focus on increasing brand awareness, improving brand recognition, and enhancing product quality, as well as creating brand advantages. The other thins of great importance are increasing investment in innovation and the development of high-quality new products are important priorities that Huawei needs to address [12]. In terms of marketing strategy, differentiating your products from competitors and establishing sales and business standards for your brand in a given region can take a long time, but it will prove effective and allow the brand to finally gain a foothold in the market. Another distinctive feature of the company in Russia is the brand's relationship with its staff and its healthy approach to the distribution of labor. For example, the company has allowed a 50% reduction in the number of people working offline without reducing salaries, and also uses outsourcing methods, collaborating with other workers outside the company. The company has also collaborated with a number of well-known Russian personalities for advertising campaigns for its products. For example, Huawei posted a video on YouTube in which actress A. Bortich advertised the Huawei nova 3 [56]. This advertisement focused on the visual aspect of the smartphone, the color of the case, and the presence of four cameras for “incredible” photos. Professor A. A. Pisarev of the Moscow State Conservatory named after P. I. Tchaikovsky tests Huawei FreeBuds 4 wireless headphones[57]. When discussing the effectiveness of the methods used by Huawei, the following can be said. The strategies, methods, and tools used by the company have proven to be effective and have been in use for many years. Undoubtedly, thanks to decades of hard work, Huawei has become one of the world's leading suppliers of communications equipment. In addition, due to the blocking of a number of social networks in the Russian Federation, it is recommended to focus on promotion in Russian social networks and reduce the percentage of brand promotion in banned media spaces. Results Huawei's economic strategies from 2020-2024 demonstrated adaptability in navigating global challenges like the COVID-19 pandemic and U.S. sanctions. Financial trends showed initial stability with modest revenue growth in 2020, a sharp decline in 2021, stabilization in 2022, and robust recovery by 2023–2024, with net profits surging and revenue exceeding pre-crisis levels. R&D investments consistently high at 15–22% of revenue fueled technological advancements. Core strategies, including the 4Ps framework, innovation, diversification, partnerships, and anti-crisis measures proved effective. Innovation drove breakthroughs in AI, 5G, and operating systems, expanding partnerships to over 30 000 globally. Diversification into sectors like mining, and cloud services mitigated risks in consumer electronics, while anti-crisis tactics stabilized supply chains and sales channels. In Russia, tailored approaches such as product localization, celebrity endorsements, and event participation enhanced market share in mobiles and appliances, leveraging partnerships with local firms for digital integration amid reduced competition. Overall, these strategies not only facilitated Huawei's recovery but also reinforced its global competitiveness, highlighting the value of innovation and adaptability in volatile markets. Conclusion Thus, based on the analysis, it can be concluded that Huawei has enormous resources and potential for promotion in the Russian market, using its familiar process of entering another country. However, there are still a number of issues that need to be refined and adjusted in order for the brand to maintain its status and profits from Russian buyers. In addition to the main promotion channels, Huawei was able to modernize and diversify its economic strategies between 2020 and 2024. The main strategy for this period was anti-crisis. The company's priority was to restore its profit level and other economic indicators that had fallen due to the pandemic. Based on the goals of implementing its anti-crisis strategy, the company then resorted to other economic strategies, depending on the market and financial situation. Thus, the focus on the customer base was shifted by an innovation strategy, which together with diversification, contributed to the smooth recovery of the brand and its performance. By expanding its sphere of influence to the medical and environmental sectors, the company also managed to implement a partnership strategy even in conditions of closed borders. Huawei's developments in the mining and digital sectors allowed them to acquire new partnerships and, thus, assess the demand for their brand and products outside China in the territories of interest to them. In the process of expansion, Huawei has successfully entered the Russian market thanks to a combination of high-end product lines, affordable prices and a focus on Russian consumers. [1] Цзоу хао пиньпай цзяньшэ чжи лу сицзиньпин чжэян бо хуа 走好品牌建设之路习近平这样擘画 [Си Цзиньпин намечает путь развития бренда]: [сайт]. URL: https://www.12371.cn/2021/05/10/ ARTI1620628265306784.shtml (дата обращения: 29.09.2025). [2] Чжунго чжицзао 2025 чжундянь линюй цзишу лусянь ту «中国制造2025» 重点领域技术路线图 [Технологическая дорожная карта для ключевых областей программы Made in China 2025] // Гоцзя чжицзао цянго цзяньшэ чжаньлюэ цзысюнь вэйюаньхуэй (хой) 国家制造强国建设战略咨询委员会 [Стратегический консультативный комитет по созданию производственной державы], 2015. [эл. доступ]. URL: https://www.cae.cn/cae/html/files/2015-10/29/20151029105822561730637.pdf (дата обращения: 29.09.2025). [3] Чжунго чжицзао 2025 чжундянь линюй цзишу лусянь ту «中国制造2025» 重点领域技术路线图 [Технологическая дорожная карта для ключевых областей программы Made in China 2025] // Гоцзя чжицзао цянго цзяньшэ чжаньлюэ цзысюнь вэйюаньхуэй (хой) 国家制造强国建设战略咨询委员会 [Стратегический консультативный комитет по созданию производственной державы], 2015. [эл. доступ]. URL: https://www.cae.cn/cae/html/files/2015-10/29/20151029105822561730637.pdf (дата обращения: 29.09.2025). [4] Ibid. [5] Who is Huawei // Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.com/en/corporate-information (дата обращения: 01.09.2025). [6] Fortune Global 500 // Fortune: [сайт]. URL: https://fortune.com/ranking/global500/ (дата обращения: 07.09.2025). [7] Официальный сайт Huawei в России: [сайт]. URL: https://www.huawei.ru/ (дата обращения: 01.09.2025). [8] Лучшие китайские бренды электроники. Huawei; Xiaomi; Bytedance и OnePlus возглавили рейтинг лучших китайских брендов // iXBT.com: [сайт]. URL: https://www.ixbt.com/news/2020/07/17/huawei-xiaomi-bytedance-oneplus.html#:~:text=Huawei (дата обращения: 01.09.2025). [9] Официальный сайт Huawei в России: [сайт]. URL: https://www.huawei.ru/ (дата обращения: 17.10.2025). [10] Официальный сайт Huawei в России: [сайт]. URL: https://www.huawei.ru/ (дата обращения: 17.10.2025). [11] 4P маркетинга – что это такое? // vc.ru: [сайт]. URL: https://vc.ru/s/productstar/134189-4p-marketinga-chto-eto-takoe (дата обращения: 15.09.2025). [12] Research & Innovation // Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.com/en/corporate-information/research-development (дата обращения: 01.09.2025). [13] Ibid. [14] Ibid. [15] Huawei taps Hollywood Stars to Promote its Latest Smartphone. 08.04.2016 // Marketing-Interactive: [сайт]. URL: https://www.marketing-interactive.com/huawei-taps-hollywood-stars-promote-latest-smartphone (дата обращения: 17.09.2025) (дата обращения: 17.09.2025). [16] Цзишу чжань шэнцзи мэй чжэнфу чэсяо хуавэй гун хо сюйкэ 技术战升级美政府撤销华为供货许可 [Технологическая война обостряется: правительство США отзывает лицензию на поставки у Huawei] 08.05.2024 // Deutsche Welle: [сайт]. URL: https://www.dw.com/zh/%E6%8A%80%E6%9C%AF%E6%88%98%E5%8D%87%E7%BA%A7-%E7%BE%8E%E6%94%BF%E5%BA%9C%E6%92%A4%E9%94%80%E5%8D%8E%E4%B8%BA%E4%BE%9B%E8%B4%A7%E8%AE%B8%E5%8F%AF/a-69025084 (дата обращения: 20.09.2025). [17] Финансовые показатели Huawei. 01.04.2025 // TADVISER: [сайт]. URL: https://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Финансовые_показатели_Huawei (дата обращения: 20.09.2025). [18] Годовой отчёт за 2020 год. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd.: [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.ru/annual-report/ (дата обращения 20.09.2025). [19] Ibid. [20] Ibid. [21] Годовой отчёт за 2020 год. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd.: [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.ru/annual-report/ (дата обращения 20.09.2025). [22] 2021 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www-file.huawei.com/minisite/media/annual_report/annual_report_2021_en.pdf?version=0401 (дата обращения: 20.09.2025). [23] Хуавэй 2020 нянь ецзи чулу; шуцзыхуа чжинэн хуа дай лай хане синь цзиюй 华为 2020 年业绩出炉，数字化智能化带来行业新机遇 [Опубликованы результаты деятельности Huawei за 2020 год; а цифровизация и интеллект открывают новые возможности для отрасли]. 06.04.2021: [сайт]. URL: https://pdf.dfcfw.com/pdf/H3_AP202104061481531793_1 (дата обращения: 20.09.2025). [24] 2021 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www-file.huawei.com/minisite/media/annual_report/annual_report_2021_en.pdf?version=0401 (дата обращения 20.09.2025). [25] Финансовые показатели Huawei 01.04.2025 // TADVISER: [сайт]. URL: https://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Финансовые_показатели_Huawei (дата обращения: 20.09.2025). [26] Жэнь Чжэнфэй; основатель Huawei: «Мы выживем; даже не полагаясь на продажи телефонов». 18.02.2021 // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.ru/news/zhen-chzhenfey-osnovatel-huawei-my-vyzhivem-dazhe-ne-polagayas-na-prodazhi-telefonov/ (дата обращения: 20.09.2025). [27] 2021 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www-file.huawei.com/minisite/media/annual_report/annual_report_2021_en.pdf?version=0401 (дата обращения 20.09.2025). [28] Technology against Pandemic: Insights and Practice on Telecom Networks White Paper // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://carrier.huawei.com/en/technical-topics/fixed-network/Anti-epidemic-technology (дата обращения: 17.09.2025). [29] Mining and Smelting Digital and Intelligent Enablement Stimulates New Momentum in the Resource Industry // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://e.huawei.com/sa/industries/mining (дата обращения: 11.09.2025). [30] 2022 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.com/en/annual-report/2022 (дата обращения: 20.09.2025). [31] Го Пин; Huawei: Реорганизация технологической парадигмы в трех областях с целью обеспечения среднесрочной и долгосрочной конкурентоспособности. 02.03.2022 // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.com/uz/news/uz/2022/go-pin-huawei-reorganizatsiya-tekhnologicheskoy-paradigmy-v-trekh-oblastyakh-s-tselyu-obespecheniya (дата обращения: 20.09.2025). [32] 2022 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.com/en/annual-report/2022 (дата обращения: 20.09.2025). [33] ROOTCLOUD's Collaboration with Huawei in the Huawei Cloud Indonesia Summit 2022 // Официальный сайт Rootech: [сайт]. URL: https://en.rootcloud.com/resources/events/8.html (дата обращения: 22.09.2025). [34]Финансовые показатели Huawei. 01.04.2025 // TADVISER: [сайт]. URL: https://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Финансовые_показатели_Huawei (дата обращения: 20.09.2025). [35] 2023 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.com/en/annual-report/2023 (дата обращения 20.09.2025). [36] Ibid. [37] Ibid. [38] Ibid. [39] HNS 2023 | Huawei's Intelligent Cloud WAN Accelerates New Enterprise Development. 27.10.2023 // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://e.huawei.com/eu/news/2023/eu/hns2023-huawei-intelligent-cloud-wan (дата обращения: 11.09.2025). [40] MWC 2023: Huawei Launches Innovative Simplified Network and Data Center Solutions for the Intelligent World. 28.02.2023 // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.com/en/news/2023/2/mwc2023-industry-digital-transformation (дата обращения: 20.09.2025). [41] Финансовые показатели Huawei. 01.04.2025 // TADVISER: [сайт]. URL: https://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Финансовые_показатели_Huawei (дата обращения: 20.09.2025). [42] 2024 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.com/en/annual-report/2024 (дата обращения 20.09.2025). [43] Ibid. [44] Building large AI models best suited to industry needs // Официальный сайт Huawei: [сайт]. URL: https://www.huawei.com/en/media-center/transform/15-5/04-building-large-ai-models-best-suited-to-industry-needs (дата обращения: 20.09.2025). [45] 2024 Annual Report. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.com/en/annual-report/2024 (дата обращения 20.09.2025). [46] Ibid. [47] Финансовые показатели Huawei. 01.04.2025 // TADVISER: [сайт]. URL: https://www.tadviser.ru/index.php/Статья:Финансовые_показатели_Huawei (дата обращения: 20.09.2025). [48] Годовой отчёт за 2019 год. Huawei Investment & Holding Co.; Ltd. [эл. доступ]. URL: https://www.huawei.ru/annual-report/ (дата обращения 20.09.2025). [49] Там же. [50] Значение цветов в дизайне логотипа и как выбрать собственный цвет логотипа // MY BRAND NEW LOGO: [сайт]. URL: https://mybrandnewlogo.com/ru/metodicheskie-rekomendacii/znachenie-cvetov-v-dizaine-logotipa (дата обращения: 20.09.2025). [51] Инструменты и методы продвижения бренда // spravochnick.ru: [сайт]. URL: https://spravochnick.ru/reklama_i_pr/brending/instrumenty_i_metody_prodvizheniya_brenda/ (дата обращения: 20.09.2025). [52] Huawei: Прошедшие мероприятия Huawei // ICT2GO: [сайт]. URL: https://ict2go.ru/companies/8/ (дата обращения: 17.09.2025). [53] China-Russia sci-tech collaboration shows 'strong momentum'. 20.03.2023 // CGTN: [сайт]. URL: https://news.cgtn.com/news/2023-03-20/China-Russia-sci-tech-collaboration-shows-strong-momentum--1ijPOOmC4Jq/index.html (дата обращения: 17.09.2025). [54] Разработчик – компания Meta признана экстремистской; Instagram запрещен на территории Российской Федерации [55] Huawei Mobile: [сайт]. URL: https://www.instagram.com/huaweimobile/ (дата обращения: 14.09.2025). [56] Huawei nova 3 в «Связном» с Александрой Бортич. 28.08.2018 // Яндекс Дзен: [сайт]. URL: https://dzen.ru/media/kompas/huawei-nova-3-v-sviaznom-s-aleksandroi-bortich-5b8595f7ecb00d00aa4a3dd9?utm_referer=www.google.com (дата обращения: 17.09.2025). [57] Московская государственная консерватория имени П.И.Чайковского и Huawei FreeBuds 4. Рекламный ролик Huawei Mobile Russia. 20.12.2021. // Youtube: [сайт]. URL: https://www.youtube.com/watch?v=mdBu7qbo6XM&list=LL&index=4&ab_channel=HUAWEIMoblieRussia (дата обращения 17.09.2025). 10.48612/rg/RGW.28.4.7 327+339.9 Huawei marketing strategies market technological products China Russia https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.8/ 7__ivannikov_n_s__rahmatullina_r_sh__105-120.pdf

RAR RUS 121-140 0000-0001-8679-7767 Ministry of Communication and Digital Muljono Wiryanta wiryantamuljono@gmail.com

Central Jakarta, Indonesia

National Research University “Higher School of Economics” Setiawati Priyanka priyankapertiwisetiawati@gmail.com

Moscow, Russia

Bandung Institute of Technology Setyanto Padmanabha padmanabhaadyaksasetyanto@gmail.om

Bandung, Jawa Barat, Indonesia

Actor-Network Theory (ANT) and the Translation of Green Energy Policy in Indonesia Introduction. This study employs Actor-Network Theory (ANT) to investigate the complex socio-technical dynamics underlying the energy controversy in Indonesia and its impact on technical transformation and innovation in the energy sector. Indonesia faces pressing challenges in energy security, marked by issues in accessibility, affordability, and a heavy reliance on fossil fuels, which frequently leads to public disputes over fiscal policy and subsidies. Methods and Materials. The methodology is a qualitative research approach guided by ANT's framework of Four Moments of Translation (Problematization, Interest, Enrolment, and Mobilization). The research specifically maps the actor-network surrounding Indonesia's energy fiscal policy, examining the roles and interactions of key institutional actors: the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN (the state-owned power company). The analysis aims to identify the obligatory passage points and dispositive configurations that shape policy implementation and the adoption of innovative energy technologies. Results. By analyzing the network's dynamics, the study seeks to propose novel policy solutions that promote sustainable economic growth and drive the shift toward more reliable and environmentally friendly energy sources in Indonesia. Discussion. The Actor-Network Theory (ANT) mapped Indonesia's energy network: early alignment was strong, but fragmented commitment and data gaps in mobilization mean success verification requires empirical metrics (capacity/emissions) in future study. Conclusion. Using ANT, this study found Indonesia's energy transition is a socio-technical construct. Its success depends entirely on all stakeholders achieving unified urgency and commitment through Problematization and Enrollment for real-world change. The experience gained as a result of the study can be transferred to many countries, including regions of Russia. Introduction Indonesia, despite possessing significant undeveloped energy resources, faces a critical and multifaceted energy security issue that fundamentally impacts its economic development. This challenge is characterized by the need to address multiple dimensions of energy provision. When attempting to characterize energy security, the "4A indicators of accessibility, affordability, acceptability, and availability are widely utilized" [1]. Difficulties persist across all these metrics: accessibility is hindered by low electrification rates and inadequate distribution; affordability is complicated by high costs for low-income households and the sustainability of government subsidies; acceptability is a concern due to the environmental and health impacts of current energy sources; and availability is threatened by declining domestic production capacity and increasing reliance on imports. The existing energy supply system is primarily hampered by an over-reliance on fossil fuels, particularly petroleum, which poses a significant risk of destabilizing the national energy balance and consumption system. This over-reliance has led to significant socio-economic controversy surrounding energy fiscal policies and subsidies, with rising fuel prices fuelling public protests and economic harm. The government’s use of temporary measures like the Unconditional Cash Transfer (BLT) is considered by experts to be merely a short-term fix, underscoring the persistent need to address energy security and drive a technological transformation toward affordable, accessible, and environmentally friendly sources. This investigation is guided by Actor-Network Theory (ANT), which was founded on the foundations laid by Callon [2] and further developed by scholars like Latour [3]. Originally referred to as the sociology of translation [4], ANT views the world as being composed of evolving networks where human actors (e.g., government agencies) and non-human entities (e.g., infrastructure, technologies, or "The Planet") interact and mutually shape reality. The central concept used is translation, defined as the process through which various actors are combined into a single entity via a sequence of talks, intrigues, and persuasive efforts. To structure the analysis of these dynamics, the study utilizes the Four Moments of Translation: Problematization, Interest, Enrolment, and Mobilization [5]. This research is crucial because it addresses a significant research gap: while ANT is increasingly applied across various fields, its application remains limited in the context of macroeconomic and national energy fiscal policy, with most existing research being firm-level or focused on information technology (Fig. 1). Fig. 1. Description of actors with an involvement in energy policy Рис. 1. Cубъекты, участвующие в энергетической политике Research Questions and Objectives Given the persistent energy controversy and the need for technological transformation, this study aims to investigate the complex socio-technical dynamics at play. The primary research question is: How does the dynamics of the energy controversy in Indonesia affect the technical transformation in the energy industry? To address this, the specific objectives are: To investigate the role of key actors – specifically the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN – and their influence on the emergence of the network in the energy controversy. To analyse how the ANT translation process in the energy sector can help to revolutionize energy technology innovation in Indonesia. To propose policy solutions, based on the ANT analysis, that promote sustainable economic growth and revolutionize innovation in Indonesia's energy sector. Literature Review Theoretical Framework: Actor-Network Theory The conceptual framework for this study is grounded in Actor-Network Theory (ANT), a methodological approach significantly advanced by the empirical studies of Latour [3], Callon [2], and Law in the 1980s [6]. The primary objective of ANT is the robust study of collective sociotechnical processes. To achieve this, ANT employs the principle of generalized symmetry, which posits that social phenomena are best explained by focusing on the relationships between entities without resorting to macro- or micro-social determinism [7, 8]. This perspective maintains that all aspects of reality – including nature, society, technology, and policy – are a consequence of the ongoing interactions within groups of entities. For an ANT framework to be established, all entities must be granted a material significance in relation to one another, encouraging a relation of materiality or a material semiotic extension that views any complex outcome, such as "science," as a network of demonstrated actions. ANT integrates the fundamental concepts of actors (or actants) and networks into its framework, where the relationship between parties is clarified by an intermediary. An actor is defined as a creator of an intermediate who imbues it with social value, thereby contributing to the network's description and composition [9]. Crucially, ANT's analytical perspective considers both human and non-human agency [9, 10, 11, 12]. While human agents are distinguished by their ability to consider options and plan for consequences, non-human or material agents, despite lacking cognitive alternatives, still possess agency. The relationship between these elements is essential, as "Actors and networks are, in fact, two different elements of the same phenomenon" [13]. The network itself is understood not as an anonymous sphere of power but as an accumulation of interactions materialized through various instruments, inscriptions, and formulas in highly localized practices. Furthermore, ANT moves beyond the traditional human-nonhuman dichotomy, investigating the coexistence of multiple forms of agency (human, symbolic, and machine) in heterogeneous actor networks [14]. In this framework, the widely assumed connection between agency and consciousness is rejected; instead, ANT views intention as an objective, goal-oriented action that, when materialized as objectification, allows the actant to assume the role of a "subject" [15]. This objective intention is central to how the mediated relationship between human and non-human elements influences behaviour. The evolution and stabilization of these networks are analysed through the concept of translation, which is deconstructed into four distinct Moments [9]. First, Problematization occurs when an initiating actor successfully communicates a problem or issue to other actors, transforming it into a shared concern. Second, the moment of Interest is established when actors are persuaded of the action's relevance and choose to participate in the process. Third, Enrolment takes place as the players begin to study one another’s capabilities, allocate mutual obligations, and make commitments, often requiring them to overcome internal opposition. Finally, Mobilization is reached when the actor-network has been firmly established in both time and place, resulting in a convergent yet fundamentally diverse state achieved by all involved actors and mediators. These distinct interactions are considered the fundamental elements of reality, forming the basis for ANT's analysis of organizations, groups, machines, and other entities [16, 17, 18]. For the purposes of this study, three specialized ANT concepts are applied to examine the policy network in Indonesia's energy sector. The "obligatory passage point" (OPP) refers to the necessary intermediary that actors or objects must navigate to achieve their goals; in this research, this is defined by the intricate interactions among the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN. The "dispositive" encompasses the comprehensive configuration of actors, objects, and technologies, representing the entire system involved in implementing energy fiscal policies and innovative technologies. Investigating the diapositive's impact will reveal how the current preference for fossil fuel systems may impede the efficient adoption of renewable energy. Lastly, the concept of a "spokesperson" refers to an individual or entity that assumes the role of an actor responsible for speaking and acting on behalf of other actors or objects within the network, a role critical for shaping and influencing policy outcomes. The Four Moments of Translation and ANT Application According to Callon [9], the ANT methodology can be deconstructed into four sequential Moments of Translation, which outline the process through which a heterogeneous network is formed and stabilized. The first is Problematization, the moment when an actor (the initiator) communicates a specific issue or problem to other actors, successfully transforming it into a shared concern by interpreting the situation's meaning for the others. Second, assuming the problematization is successful, the moment of Interest is established. During this phase, the initiating actors are responsible for persuading others of the relevance of the action, at which point eager actors may choose to participate in the process or abandon it entirely. Third, Enrolment takes place as the players begin to study one another's skills, allocate obligations, and make mutual commitments, which often involves confronting and managing distinct forms of opposition. Finally, Mobilization is reached when the network of players has been firmly established with a clear existence in both time and place. This final stage results in a state that is convergent but fundamentally diverse, a stable arrangement achieved by aligning the interests of both the actors and the mediators. This study employs the ANT framework to investigate the intricate socio-technical dynamics among key institutional actors in Indonesia's energy sector : the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN (a state-owned power company). The complex interactions and interdependencies between these entities are identified as the "obligatory passage points" (OPP) – the required intermediaries that actors or objects must navigate to achieve their objectives in energy policy and practices [19, 20, 21, 22]. For instance, the commission has the authority to propose and influence energy fiscal policies, which the Fiscal Agency and PT PLN subsequently implement. Focus to this analysis is the concept of the "dispositive," which encompasses the intricate configuration of various actors, objects, and technologies critical in facilitating specific practices or yielding desired results. In the energy sector context, the dispositive refers to the comprehensive arrangement of actors (like government bodies and state-owned enterprises) and technologies (like generation, transmission, and distribution infrastructure) involved in implementing energy fiscal policies. The research will investigate the impact of this dispositive, particularly how the current preference for fossil fuel-based systems within energy fiscal policies may impede the widespread adoption of renewable energy technologies and lead to inefficiencies in financial strategies. Furthermore, the analysis will focus on the role of the "spokesperson" – an individual or entity responsible for speaking and acting on behalf of other actors or objects – in shaping and influencing the network dynamics and translating policy outcomes within the energy controversy. Science and Innovation Policies in Indonesia Previous science and innovation policies in Indonesia, particularly within the energy sector, have often proven to be inefficient, failing to adequately address the pressing challenges related to energy security, sustainability, and technological advancements. Consequently, there is a growing recognition of the urgent need for new policies capable of effectively guiding and fostering science and innovation. These contemporary policies aim to promote and support Research and Development (R&D) activities focused on sustainable and renewable energy sources. They also emphasize the critical importance of fostering collaboration between academia, industry, and government agencies. This collaborative approach encourages knowledge sharing, technology transfer, and the establishment of robust public-private partnerships, thereby leveraging the diverse expertise and resources of stakeholders to accelerate the development and deployment of innovative energy solutions. Furthermore, the new policies prioritize the creation of an enabling regulatory and financial framework. This involves streamlining bureaucratic processes, implementing supportive regulations, and providing incentives for investments in clean energy technologies. By cultivating a conducive environment for innovation and entrepreneurship, these policies are designed to attract private sector participation and drive the commercialization of sustainable energy solutions, ultimately seeking to harness science and technology to drive the nation's energy transition, promote economic growth, and address pressing environmental challenges. The genesis of Indonesia’s energy policy dates back to 1976, with the primary goal of maximizing the efficiency of energy resource utilization [19]. Following this, the government established the National Energy Coordinating Board (Bakoren), which was composed of energy-related ministers and tasked with formulating energy policy, as well as supervising and reviewing its execution. In 1984, Bakoren released the initial General Policy on Energy (Kube), which has been regularly updated to conform to the nation's evolving socioeconomic realities [23]. A significant revision in 1990 expanded the program to include energy conservation, intensification, and diversification as core options. The subsequent Kube 1998 policy package introduced five primary policies: (1) Diversification, focusing on the use of both renewable and non-renewable sources while permitting fossil fuel imports for power generation under environmental safety limits; (2) Intensification, involving surveys and exploration to build new fossil fuel reserves; (3) Conservation efforts spanning upstream to downstream activities; (4) Market-based pricing through the establishment of a standard energy price; and (5) Environmental emphasis, prioritizing the use of non-depleting energy sources and dedicating attention to environmental considerations during energy sector growth. The Indonesian administration expresses its policies not only through Presidential Proclamations (PP) but also through Presidential Regulations (Perpres), which possess binding legal force provided they are consistent with more stringent laws. A key environmental mandate was introduced through Presidential Decree No. 61/2011 concerning the National Action Plan for Reducing Greenhouse Gas Emissions (RAN-GRK). This regulation serves as a framework for the planning, implementation, monitoring, and evaluation of national initiatives aimed at reducing greenhouse gas (GHG) emissions. The management of Indonesia's energy resources is further governed by a robust judicial framework. Key legislation [24, 25] includes: Law No. 30/2007 on Energy, which mandates the establishment of a National Energy Policy (KEN) as the comprehensive guideline for national energy management; Law No. 30/2009 regarding the necessary reorganization of the national power industry; and Geothermal Law No. 21/2014, which reclassified geothermal exploitation from a mining activity to a non-mining one, enabling its extraction in conservation areas. Other foundational laws include Law No. 10/1997 on Nuclear Power, which separated the implementing (Batan) and supervisory (Bapeten) elements; Oil and Natural Gas Law No. 22/2001, which regulates commercial operations; and Law No. 4/2009 on mineral and coal mining, which compels mining business permit holders to engage in domestic processing. Environmental commitments were solidified by Law No. 6/1994, which ratified the climate change treaty and made it essential for Indonesia to declare its national GHG emission levels. The current administration of energy resources is significantly framed by Government Regulation (PP) No. 79/2014, which specifies the National Energy Policy for 2014–2050 and supersedes the previous Presidential Decree No. 5/2006. This policy outlines fundamental policies that include (1) ensuring sufficient energy availability, (2) prioritizing energy development, (3) utilizing national energy resources, and (4) establishing national energy reserves. Relevant Literature and Research The current section reviews previous academic investigations to contextualize the present study, focusing on the utility and implementation challenges of Actor-Network Theory (ANT) across diverse subfields, including sociology, science and technology studies (STS), and public policy. The primary objective of this literature review is to examine prior studies that utilized ANT to explore inter-organizational networks and renewable energy initiatives, thereby establishing a foundation to validate the core hypothesis: that the configuration and dynamics of the actor network constitute the most significant determinant of a technological development project's success. ANT in Technology and Organizational Networks. Several researchers have utilized ANT to gain a deeper understanding of the interaction between technological innovation and social systems, particularly within the context of Information and Communication Technology (ICT) for Development (ICT4D) and inter-organizational structures. A study assessed ANT's potential alongside other frameworks, proposing a holistic perspective for ICT4D research [26]. They argued that ANT is essential for analysing the "transformation process" inherent in technological adoption. Furthering this line of inquiry, other studies have focused on applying ANT to analyse technological innovations, such as wireless projects and accountability systems [27, 28, 29, 30]. Their collective findings reveal sophisticated managerial mechanisms – such as defining multivocal obligatory passage points (OPPs) and playing the role of a sustainability translator – associated with the four moments of translation (problematization, interest, enrolment, and mobilization). The theory's strength lies in providing both theoretical (socio-technical analysis) and methodological (socio-technical graph) tools for investigating the co-construction and parallel association of technological systems. Complementary research demonstrated that the network of players is not merely a blueprint for an information system but the actual vehicle used to carry out such a strategic plan, highlighting the perspectives of both human and non-human actors throughout the process [31, 32]. Methodological Scope and Sector-Specific Applications. Beyond ICT, the versatility of ANT has been demonstrated in specific academic and industrial settings. Sargani [8] applied ANT to examine the functioning of an engineering testing laboratory, noting that the laboratory is composed of both human and non-human actors (structures, apparatus, and machines) whose interactions either establish, sever, or select associations in accordance with the network's requirements. This application revealed the limitations of ANT in investigating network-forming processes that transcend the actions of individual nodes, necessitating a rigorous qualitative methodological approach when tracing actors. Research demonstrated ANT's applicability in investigating participation in online communities as a relational phenomenon, showing how the political process is centered on negotiation and how technology functions as a proactive actor in influencing human behaviours [33, 34]. ANT in Energy Systems Research. The application of ANT holds significant potential for energy research due to the sector’s complex interplay of environmental, technological, social, political, and economic components. Masuda and Ayarza [35] conducted a review affirming ANT’s relevance for studying the energy industry, although noting its application has been primarily diagnostic, exploratory, qualitative, and analytic. They highlighted that most publications have concentrated on the reconstruction of historical events, with data collection focusing on records and, where possible, contacting historical players. Despite limited usage, they concluded that ANT contributes to a systemic understanding of energy projects by acknowledging that an energy system's role is determined by its interactions with other players, technological advancements, and societal norms. Echoing this potential, Wong [36] argued that an ANT approach: "...broadens the scope of analysis to include the larger web of people and things that co-constitute energy systems; (2) makes previously invisible actors and processes visible; (3) actively engages with ignorance and uncertainty within the context of scientific experimentation; and (4) identifies alternative ways of assembling technologies, people, and environments that are fairer and more sustainable." Furthermore, studies applying ANT to renewable energy projects confirm its utility in highlighting conflicts and complexities. Iskandarova's work [37] on the development of Wave Hub, a renewable energy production process, illuminated the conflicts, contradictions, and antagonism inherent in developing new technologies, demonstrating that ANT provides a more comprehensive understanding of the political complexity involved in such planning. Similarly, Tyndall [38] investigation into the Irish wave energy case revealed that the network's efficiency is directly determined by the strength of the connections established between the various actors. Synthesis and Research Validation Collectively, the relevant literature presents a dichotomy: many view the actor network as an active component of the technological development process itself, while others regard it as a mere method of analyzing and producing technology. Regardless of this dual perspective, the studies consistently underscore the network's centrality in shaping project outcomes. The current research seeks to build upon this foundation by validating and further explaining how the network of actors involved in a technological development project – specifically within the dynamic and controversial Indonesian energy sector – is a key and direct component in determining that project's ultimate success. Research Methodology This study utilizes a qualitative research methodology to comprehend and interpret the dynamics of socio-technical change within the context of the Indonesian energy innovation revolution. Qualitative research, as described by Denzin and Lincoln [39] and Swift [40], is fundamentally focused on "the interpretation of occurrences in their natural settings in order to make sense in terms of the meanings that individuals bring to these contexts." This approach involves collecting rich data from sources such as personal experiences, introspections, interviews, observations, and textual interactions. The methodology is selected for its capacity to fulfill key research objectives, which, according to Peshkin [41] and [42], include gaining a better understanding of particular conditions, setting the groundwork for interpretation by building novel concepts, allowing for validation of hypotheses by applying them to real-world situations, and enabling the evaluation of findings or inventions. Analytical Framework: Actor-Network Theory (ANT) The analytical framework employed is the Actor-Network Theory (ANT). ANT is a form of social constructivism that emphasizes the co-construction of entities and connections [43]. Its core methodological strength lies in its instruction to "follow the actors themselves" [3], which facilitates a deeper understanding of complex innovation processes. This framework is particularly appropriate for analyzing technological innovation due to its nuanced approach to scale, which effectively bridges the division between micro and macro levels, and its capacity to manage the contradiction between context and content [37]. Data Collection Strategy The primary strategy for data collection was the in-depth interview. The scope of this research addresses the ongoing, continuously developing revolution in the Indonesian energy sector. Informants were strategically selected based on the criteria established by Smith & Gaya [44], which defines them as individuals possessing specialized knowledge, access to, and a willingness to share insights related to the studied issues. To understand the role of various organizational segments in policy reform, interviews were conducted with representatives from the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN. A total of nine main informants were selected, including three representatives from each agency (Mr. A, Mr. B, and Mr. C from the House of Representatives; Mr. F, Mr. G, and Mr. H from the Ministry of Finance Fiscal Agency; and Mr. X, Mr. Y, and Mr. Z from PT. PLN). The consistency of responses across these resource persons confirmed that the required data saturation had been achieved. The interview guide was structured directly upon the four components of the ANT's translation process: Problematization Stage: Questions focused on how the congressmen framed the problem of the renewable energy controversy and how the House of Representatives involved other actors in the resolution process. Interest Stage: Questions centered on how the congressmen negotiated the interests of developing energy technology R&D with various players on behalf of society. Enrollment Stage: Questions explored the operation of the negotiation process and the manner in which the results were agreed upon by all involved parties to find a compromise on renewable energy innovation. Mobilization Stage: Questions addressed how they organized other passive actors to voice their opinions, with the aim of clarifying whether the interests of the House of Representatives Commission 7 were ultimately acknowledged and approved by all parties. In addition to interviews, content analysis was used as a secondary method for data collection. Content analysis is a research methodology that seeks to provide an interpretation of the meaning conveyed in communications, irrespective of their form (words, photos, or symbols). This involved utilizing secondary sources such as news articles, internet publications, journal papers, and official reports to gain a comprehensive understanding of the contentious topic surrounding renewable energy in Indonesia. Data Analysis and Verification Data analysis followed the three concurrent streams of activity defined by Miles et al. [45]: data reduction, data display, and conclusion drawing and verification. Data Reduction: This process involves reducing, abstracting, and modifying the raw data obtained from field records. The initial selection of a conceptual framework, research objectives, and data collection strategy naturally initiates data reduction. Further measures included the preparation of summaries, information coding, cluster formation, and partition creation. This phase continued until the final report's completion. Data Display (Presentation): This is a systematic compilation of data that enables the drawing of conclusions. Miles et al. asserted that effective qualitative analysis requires precise representations such as graphs, networks, charts, and matrices. The data was meticulously formatted in a standardized and user-friendly manner, allowing the analyst to observe patterns and determine whether to draw a conclusion or continue the study. Conclusion Drawing and Verification: The final activity involves establishing the validity of the hypothesis. Verification can be a simple process, such as the researcher reflecting on field notes, or a more rigorous process, such as reviewing and brainstorming with colleagues to generate intersubjective agreements or intensively testing the consistency of findings. The core meanings that emerged from the data were tested against other data sets to ensure they were accurate, robust, and applicable. The final conclusions were not only drawn during the data collection phase but were continuously verified to ensure accuracy. In reporting the interview results, this study utilizes the indirect method of quoting, where ideas or information obtained from sources are presented as summaries or interpretations of statements relevant to the research topic. The author meticulously documented and organized the informants' responses into distinct discussion points, which were then systematically classified and integrated based on their respective themes or topics using data processing techniques to ensure a more organized and understandable visualization of the findings. Results The central objective of this research was the systematic investigation into the manner by which the persistent Indonesian energy controversy influences and shapes the sector's ongoing technical transformation. To accomplish this, the Actor-Network Theory (ANT) was deployed as the primary analytical framework, providing a methodology for dissecting the relational roles of three critical human actants: the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, and PT PLN (the state-owned electrical company). The empirical findings, derived from in-depth interviews with representatives from these foundational institutions, are systematically organized according to the four sequential phases of ANT's translation model, thereby tracing the emergence and stabilization of the socio-technical network. Problematization and the Obligatory Passage Point The inaugural phase of Problematization successfully converged upon the fundamental issue necessitating intervention: the deeply rooted inefficiency of the current energy fiscal policy coupled with an unsustainable, disproportionate reliance on conventional, non-renewable energy sources. This systemic vulnerability was dramatically exposed and intensified by a confluence of global factors, notably the Ukraine conflict, which propelled international fossil energy prices to historic, volatile peaks. The resulting external fiscal pressure compelled the Indonesian government to enact a significant policy adjustment, evidenced by the decision to raise subsidized fuel prices, with Pertalite increasing substantially from IDR 7,650 to IDR 10,000 per litre. This severe economic shock functioned as a powerful catalyst, overcoming existing institutional inertia and forcing a profound consensus among all interviewed informants (Fig.2). The shared realization that emerged was the collective acknowledgment that "Indonesians need an alternative to the use of fuel oil." This collective and urgent imperative established the Obligatory Passage Point (OPP) for the entire socio-technical network—a non-negotiable requirement for a strategic shift toward substituting fossil fuels with reliably and continuously produced renewable energy sources. This step confirms the initial translation where actors' interests are defined by passing through a single point [2]. Fig. 2. The rise of fuel price in Indonesia Рис. 2. Рост цен на топливо в Индонезии Intersegments and the Opaque Financial Motives Following the establishment of the OPP, the Intersegments phase sought to confirm the engagement of the human actants. The data confirmed that the 7th Commission, the Fiscal Agency, and PT PLN all demonstrated a potential interest in mitigating energy fiscal policy inefficiencies and promoting technological innovation, albeit their interests were structurally differentiated. The 7th Commission manifested a political interest by actively initiating and advancing research and new policies designed to support renewable energy development and sector-wide electrification. Conversely, the Fiscal Agency's interest was firmly rooted in the mandate of macro-economic stability and stewardship, focusing on assessing the overall impact of rising oil prices, ensuring fiscal responsibility, and evaluating potential revenue gains from adjusting fuel taxes. Concurrently, PT PLN's operational interests were intrinsically linked to its core business costs, influenced by the critical fact that the Cost of Electricity Production (BPP) remains highly sensitive to fluctuations in global crude oil prices and the volatile Rupiah-to-Dollar exchange rate. Despite confirming these differentiated forms of engagement, a significant methodological limitation arose during this phase: the study found "it is difficult to establish a direct relationship between the funding factor and the interest phase in the current body of research" due to systemic constraints on information accessibility. This finding suggests that while political and operational interests were clearly articulated, the precise financial motives and allocations driving these interests remain partially opaque to external analysis. Enrolments: Defining the Heterogeneous Network The Enrolments phase, which is critical for achieving project consensus and stability within the network, successfully moved beyond mere acknowledgment of interest to establish the specific roles and expected contributions of all participating actants, encompassing both human and non-human elements. The roles were clearly defined along functional lines. Political Endorsement was secured through the 7th Commission's primary mandate to review, discuss, and endorse the proposed sustainable energy objectives, thereby committing a crucial political actant to the program. The Fiscal Mandate was assigned to the Fiscal Agency, which was enrolled to assess the project's financial viability, determine specific funding requirements, and propose the necessary economic incentives, such as tax breaks or subsidies, essential for attracting private sector investment. Technical Implementation was designated to PT PLN, which was enrolled to evaluate the technical feasibility and commit to the full-scale adoption and incorporation of renewable energy technologies into its nationwide operational infrastructure. Furthermore, the network formally secured Societal Acceptance by enrolling the public through efforts aimed at increasing awareness and participation, recognizing their ultimate support as critical to the project’s long-term sustainability. Critically, the study adhered to ANT's principle of Symmetry with Nature by enrolling non-human actants: Energy (i.e., the availability of sunlight, wind, and water) and the Planet (i.e., climate change imperatives and Paris Agreement goals) were both incorporated to define the project's fundamental environmental parameters and ensure strict alignment with global sustainability commitments [4]. Mobilization and Conditional Verification The final moment of Mobilization, which focuses on organizing resources and translating objectives into large-scale collective action, presented the greatest challenge to the network's stability and function. The empirical findings necessitated a conclusion that "the current body of evidence does not provide sufficient support to conclusively establish that they have achieved a well-defined level of mobilization." This observation of a low level of discernible coordination suggests that the network, despite being successfully enrolled, has not yet fully coalesced or operationalized for sustained collective action, indicating a potential translation failure in the final stage [2]. Nevertheless, the study identified the potential for future mobilization by examining the actions of the actors' specialized representatives, often referred to as spokespersons. These individuals represent the mechanism through which the enrolled interests might ultimately be translated into policy and action. The 7th Commission Spokesperson mobilizes by actively advocating for policy and legislation and forming crucial coalitions with other legislative actors and civil society organizations to advance the green energy agenda. Fiscal Agency Experts mobilize by conducting rigorous research and economic analyses, leveraging their critical budget planning role to prioritize funding for green energy initiatives, and aligning complex financial strategies with national developmental objectives. Finally, PT PLN Management mobilizes by leveraging existing infrastructure and operational capabilities, while strategically forming key partnerships with renewable energy developers and technology providers to ensure the effective technical rollout of new systems. The research's main hypothesis – that the 7th Commission can successfully support green energy development through various means – is therefore confirmed to be "contingent on the adoption of sustainable energy practices and the achievement of predetermined goals and objectives", requiring subsequent empirical verification through measurable outcomes. This finding underscores that the network's long-term effectiveness cannot be proven solely by enrolment; it requires subsequent empirical verification through measurable outcomes that demonstrate success in promoting ecological sustainability and fostering technical change. Discussion The application of the Actor-Network Theory (ANT) framework has demonstrated considerable efficacy in systematically charting the emergence and initial evolution of the socio-technical network configured in direct response to the enduring Indonesian energy controversy. A pivotal finding in this analysis was the establishment of the Obligatory Passage Point (OPP) during the Problematization phase. This OPP, defined as the imperative necessity for an alternative to fuel oil, was directly precipitated by the sustained period of high global energy prices and the subsequent, consequential domestic fuel subsidy reforms [46, 47]. Functioning as the crucial focal point, this necessity compelled the subsequent Enrollment of a diverse assemblage of both human and non-human actants [5]. Through this mechanism, these disparate entities were forced to align their varied interests – which span political objectives, economic stability, and environmental sustainability – around the singular goal of transitioning toward reliable and sustainable energy sources. The successful definition of this OPP underscores the power of a shared, undeniable external shock to initiate the first moment of translation, converting a diffuse controversy into a unified, network-bound problem. The analytical process conducted across the initial translational moments offers compelling validation for the underlying research hypothesis, which postulates that the fundamental configuration and alignment of the actor network constitute the decisive factor in determining the ultimate success of the project. The successful navigation of the Problematization and Enrollment phases, characterized by the articulation of consensus and the clear assignment of specific roles, emphatically underscores the critical importance of robust actor alignment [18, 27]. This alignment was empirically established by identifying the 7th Commission’s endorsement as the indispensable political act required for legislative backing and the Fiscal Agency’s financial assessment as the non-negotiable prerequisite necessary to ensure the project’s fiscal viability and resource allocation. The integration of these two powerful, albeit structurally distinct, actants into the defined roles of political sponsor and financial guarantor is foundational to establishing the network's stability. Any failure to translate the interests of these core actors would inevitably lead to a reversal of the translation process, jeopardizing the entire green energy agenda. Furthermore, the Enrollment phase's commitment to the fundamental ANT principle of generalized symmetry Murdoch [43] was demonstrably evident through the calculated inclusion of non-human actants. Actants such as Energy (representing resource availability, including sunlight, wind, and water) and the Planet (representing global climate change imperatives and Paris Agreement commitments) were formally enrolled into the network's structure. This symmetrical treatment of both social and material elements confirms that the project’s high-level objectives are not solely shaped by governmental policy or political consensus, but are simultaneously and intrinsically determined by economic constraints and fundamental ecological and natural resource parameters. This approach moves the analysis beyond socio-economic determinism, revealing a heterogeneous network where natural availability dictates feasibility and global climate treaties establish the ethical and temporal boundaries of the innovation. Despite the successful initial articulation of the network, the analysis encountered notable constraints in fully characterizing its function across its later translational moments, particularly Interestment and Mobilization. The inherent difficulty in precisely assessing the link between the funding factor and the Interestment phase – a difficulty often encountered in studies involving opaque governmental and corporate financial data – and the subsequent, critical absence of a "well-defined level of mobilization" (as noted in the sub-result), suggests that the network, while successfully articulated and enrolled, has yet to fully translate [2, 48, 49, 50] its objectives into cohesive, coordinated, and visible collective action. The transition from established roles to demonstrable, synchronized activity represents a crucial test of network resilience. The lack of observed mobilization indicates that the political and financial commitment may remain rhetorical or fragmented, failing to secure the full compliance and synchronization of all enrolled actants, which is necessary for the network to achieve permanence. Consequently, the definitive verification of the central research hypothesis – that the 7th Commission can successfully support green energy development through various legislative and policy means – remains fundamentally "contingent on the adoption of sustainable energy practices and the achievement of predetermined goals and objectives." To move beyond the qualitative assessment of network formation and decisively determine if the actor network’s established roles translate into tangible, successful outcomes for Indonesia’s ongoing energy transformation, future investigations must necessarily pivot toward rigorous empirical evaluation. This next phase must focus on quantifiable key indicators [1], including, but not limited to, "renewable energy capacity, carbon emission reductions, energy efficiency improvements, and public acceptability". Only through the systematic measurement and reporting of these indicators will researchers be able to provide measurable evidence of the network's collective success in achieving ecological sustainability and promoting the profound long-term systemic change required [35]. The final strength of the actor network rests not in its initial structural mapping, but in its ability to generate an observable, sustained, and positive effect upon the material reality it seeks to transform. Conclusion and Policy Recommendations Conclusion This study successfully applied Actor-Network Theory (ANT) to analyses the complex, dynamic, and often controversial landscape of the Indonesian energy sector, particularly in the context of post-COVID-19 technical transformation. The ANT analysis provided a nuanced understanding of the energy controversy by mapping the intricate network of actors, which includes the 7th Commission of the House of Representatives, the Fiscal Agency of the Ministry of Finance, PT PLN, and other stakeholders like environmental activists and communities. This mapping demonstrates that the impact of the energy crisis and the pursuit of technological change are not driven solely by technological factors but are instead shaped by a complex interplay of social, political, and economic forces, thereby highlighting energy as a sociotechnical construct. The final inference is that the success of energy technology innovation and acceptance – including the shift to environmentally friendly electrical energy resources – is contingent upon the harmonization and shared urgency among all actors. According to the ANT framework, achieving this revolution requires all parties to recognize the national energy security issue as a common problem (Problematization) and to willingly contribute resources and actions (Intersegments and Enrolments) toward a unified energy strategy, thus translating policy goals into reality. Policy Recommendations Based on the ANT analysis, policy solutions are proposed to foster sustainable economic growth and drive transformative innovation in Indonesia's energy sector. First, the government must encourage regulations that promote renewable energy by designing energy policies that prioritize and compel the use of environmentally friendly electrical energy resources over oil-based sources, while also ensuring existing policies are properly implemented to maximize the effectiveness of power resource utilization. Second, it is critical to provide incentives and fiscal stimulus, such as offering incentives and fiscal support to encourage investment in the renewable energy sector, thereby ensuring the financial feasibility of environmentally friendly energy infrastructure and increasing access to finance and policy support specifically for NRE investment. Third, the government must increase collaboration and alignment by fostering substantial synergy among all actors (government, industry, research institutions, civil society) to ensure shared objectives and a unified outlook on energy policy harmonization, requiring all actors to make a substantial contribution commensurate with their duties and responsibilities to facilitate the transition away from oil-based energy sources. Fourth, a more inclusive and holistic approach is needed to promote public participation and transparency by encouraging public involvement in decision-making processes and ensuring the involvement of local communities to align policy implementation with societal acceptance. Finally, Indonesia’s energy policies must align with international commitments to reduce greenhouse gas emissions and mitigate climate change, contributing to global efforts. Limitations and Future Research This study has several limitations that provide clear avenues for future research. The findings and conclusions regarding actor interactions and obstacles may be unique to the Indonesian context (e.g., its archipelagic geography) and may not be fully applicable to other regions or countries (Context Specificity). Furthermore, because the process of developing and changing energy regulations in Indonesia is still ongoing, this study was unable to definitively identify and describe in detail each phase of the escalating energy debate (such as full enrolment and mobilization), reflecting the dynamic nature of policy development. Finally, the research paper may have a narrow focus or scope, potentially overemphasize the roles of government and state-owned enterprises while potentially overlook the specific contributions of private-sector organizations or local communities. Future research should therefore consider adopting a longitudinal approach to fully capture the changing dynamics of ANT phases as energy regulations are formalized and implemented. Moreover, the findings should be interpreted using the perspective of Science and Technology Studies (STS) to further explore the complex relationship between actor networks and technological advancements in other sociotechnical domains. 10.48612/rg/RGW.28.4.8 369.032+316.334.5 Actor-Network Theory (ANT) Energy Controversy Green Energy Policy Technology Innovation Indonesia Socio-Technical Change https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.9/ 8__mulono_v__setiavati_p_p__setyanto_p_a__121-140.pdf

RAR RUS 141-164 0000-0002-3516-107X Kuban State University Gnedash Anna anna_gnedash@inbox.ru

Krasnodar, Russia

0000-0001-9141-9867 Kuban State University Katermina Veronika katermina_v@mail.ru

Krasnodar, Russia

0000-0001-6980-2894 Kuban State University Ryabchenko Natalia rrrnatali@mail.ru

Krasnodar, Russia

0009-0000-0437-4833 Kuban State University Chelan Alina chelanalina@yandex.ru

Krasnodar, Russia

Discursive Representations of Civic Identity in the Social Network VKontakte (Experience of Using the Neural Network "Conceptoscope" for Analyzing Digital Discourse) Introduction. In the context of modern geopolitical turbulence and active digitalization of social communication, the topic of civic identity is of particular importance. Social networks are becoming the most important platform for the formation and transmission of collective identities, including civic. The study examines how discursive practices in the VKontakte social network contribute to the formation and representation of civic identity among users. Materials and methods. The empirical basis of the study was posts and comments from the 10 most popular VKontakte communities with a patriotic bias over a period of 3 years. The material was collected using the continuous data unloading method; the final corpus consisted of 1000 posts and 1936 comments. The following methods were used: linguodiscursive analysis, frequency and collocation analysis, n-gram analysis, topic modeling using Latent Dirichlet Allocation (LDA), as well as graph analysis of Subject-Impact-Object (SVO) relationships, performed using the Conceptoscope neural network. Results. Key linguistic and discursive practices reflecting the mechanisms of formation of civic identity, such as mythologization, glorification, demonization and belittling of the enemy, are identified. Linguistic semiotic markers (anthroponyms, toponyms, mythonyms) are defined, which function as symbols of collective identity and civic loyalty. Frequency collocations and verb cores are established, forming the images of "one's own" and "another's" and reinforcing the patriotic narrative. Discussion. The obtained results demonstrate that social networks act not only as a means of communication, but also as a tool for constructing civic identity. Discursive strategies contribute to the mobilization of the audience, the formation of stable patriotic attitudes and the legitimization of collective values. The use of mythological and historical allusions enhances the effect of sacralization and promotes the emotional integration of users. Conclusion. The study confirmed that digital platforms play a key role in the processes of formation of civic identity, turning network interaction into a space of discursive mobilization. The results can be used to develop communication strategies, as well as for further study of linguistic and semiotic mechanisms of identity formation in the digital environment. Введение Цифровые платформы стали одним из ключевых пространств, где артикулируется и переживается гражданская идентичность: здесь не только циркулируют политические смыслы, но и оформляются нормативные ожидания «своего/чужого», конструируются модели коллективного действия и лояльности. В российской социальной сети ВКонтакте тематические сообщества с самоописанием «патриотических площадок» демонстрируют устойчивые лингводискурсивные паттерны, в которых именные и топонимические маркеры, религиозно-исторические аллюзии и глагольные предикаты мобилизационного регистра собираются в повторяющиеся схемы идентификации. Особенно рельефно эти процессы проявляются в контексте СВО и более широкой геополитической турбулентности, когда дискурсивные технологии мифологизации, героизации, демонизации и принижения структурируют повседневный язык гражданской принадлежности. Это создаёт как теоретический, так и прикладной запрос на точную операционализацию маркеров гражданской идентичности и эмпирическую проверку их связей с нарративными схемами и практиками консолидации в онлайн-сообществах. Работа предлагает целостную лингводискурсивную операционализацию гражданской идентичности для русскоязычных цифровых сообществ на материале ВКонтакте, совмещая: (1) систематическое выявление маркеров (антропонимы, топонимы, библио/мифонимы, этнонимы и устойчивые глагольные предикаты); (2) тематическое моделирование (LDA) и частотно-коллокационный анализ для реконструкции скрытых тематических орбит; (3) графовый анализ Субъект-Воздействие-Объект (SVO-связки) для формализации «кто – что делает – с кем/чем» как ядра гражданской субъектности в цифровом контенте. Новизна исследования заключается в переносе акцента с описания «репертуара символов» на проверяемые композиции маркеров и предикатов, которые задают практическую грамматику гражданской лояльности и противопоставления «мы/они». В фокусе механизмы сцепления символического (имена, аллюзии) и прагматического (глагольные ядра действия). Такое сочетание данных и методов ранее системно не применялось к заявленному объекту в сопоставимом объёме и с выделением именно предикативных ядер гражданской идентичности. Научная литература об идентичности фиксирует множественность и контекстозависимость идентификаций, но описывает их преимущественно как набор ценностей и символов; для русскоязычного цифрового пространства недостаточно прояснены: (a) как именно символические маркеры «сшиваются» с предикатами действия в повседневной речи, формируя воспроизводимые паттерны гражданской идентичности; (б) при каких дискурсивных условиях эти паттерны начинают выполнять функции консолидации, сакрализации «мы-пространства» и нормирования границы «свой/чужой»; (в) как различаются роли мифонимов, топонимов и антропонимов в разных тематических орбитах и какие композиции предикатов (защищать/сберечь/отстоять; помочь/собраться; осудить/оправдать) устойчиво коррелируют с декларациями гражданской принадлежности. Следовательно, научная проблема формулируется как необходимость построить проверяемую модель лингводискурсивного конструирования гражданской идентичности, связывающую уровни символических маркеров, предикативных ядер и технологий дискурсивной мобилизации в конкретной цифровой экосистеме. Таким образом, объект данного исследования – гражданская идентичность как социально-коммуникативный феномен в цифровом пространстве. Предмет исследования – дискурсивные и языковые практики репрезентации гражданской идентичности в сообществах социальной сети ВКонтакте. Научную проблему формирует цель исследования: определение способов формирования и репрезентации гражданской идентичности в социальной сети ВКонтакте через лингводискурсивные практики и выявление основных технологий, способствующих конструированию коллективной идентичности. Основные исследовательские вопросы: выявить и описать языковые и дискурсивные практики, используемые участниками сообществ ВКонтакте для формирования и выражения гражданской идентичности; определить ключевые лингвосемиотические маркеры (антропонимы, топонимы, мифонимы и др.), символы и аллюзии, которые участвуют в процессе репрезентации гражданской идентичности; обосновать дискурсивные технологии (мифологизация, героизация, демонизация, принижение), используемые для консолидации общества и поддержания гражданской лояльности. Теоретические основы исследования Понятие и особенности цивилизационной, государственной и гражданской идентичности в последние годы являются объектом пристального внимания множества российских ученых. Указанные типы идентичности предполагают, что индивидуум причисляет себя к определенным сообществам или обществам, формируя чувство принадлежности и связи, которое, являясь основой для социальной интеграции, способствует солидарности и сотрудничеству между членами сообщества. Цивилизационная идентичность – осознание принадлежности к определенной культурной или цивилизационной общности, которая может быть сформирована историческими, культурными, языковыми или религиозными факторами; как правило, включает общие ценности, традиции, обычаи и идеологию. Государственная идентичность отражает принадлежность к определенному государству, ассоциируется с его политическими институтами, территорией и символами, она может быть основана на официальном гражданстве, национальной принадлежности или лояльности к правительству и органам власти. Гражданская идентичность основывается на участии в политической жизни общества, на осознании своих прав и обязанностей как гражданина, а также на приверженности к принципам гражданского общества, таким как правовое государство, демократия и гражданские свободы. В отличие от гражданской идентичности, цивилизационная идентичность обычно охватывает более широкий спектр культурных, религиозных и исторических аспектов, что может затруднить анализ конкретных политических процессов и социальных изменений в обществе. Гражданская идентичность фокусируется на тех аспектах личности и общества, которые имеют прямое отношение к гражданскому участию, политической активности и социальной интеграции, что особенно актуально в условиях СВО и современной геополитической турбулентности в мировом масштабе. Рассмотрим взаимосвязь понятий «гражданская идентичность», «язык» и «дискурс». Вслед за многими ведущими в области исследований идентичности учеными мы признаем ее изменчивый, ситуативный и множественный характер, зависимый от акторов, факторов, контекстов, продуцируемых и репродуцируемых дискурсов ценностей, образов и норм [1; 2; 3, 4; 5; 6; 7; 8]. Идентичность в современной научной парадигме трактуется как «осознание принадлежности объекта (субъекта) другому объекту (субъекту), как части и целого, особенного и всеобщего», а её главным характерным признаком и основанием называют «тождественность самому себе» [9]. В зарубежной науке идентичность также рассматривается как основа многообразия культуры и плюрализма [10; 11]. Современные авторы сосредотачивают внимание на структуре и составляющих гражданской идентичности, на когнитивных, ценностных, эмоциональных и регулятивных компонентах языковой идентичности [12; 13; 14; 15; 16; 17]. Географическое пространство, проявляющееся в виде устойчивых идеологических и социокультурных знаков, символов, ассоциаций, стереотипов, может рассматриваться как географический образ гражданской идентичности [18; 19; 20; 21; 22]. Помимо ученых над вопросами гражданской идентичности размышляют специалисты по риторике, представители федеральной и региональной российской политической элиты. Так, в 2021 г. президент РФ В.В. Путин назвал тему «Об укреплении общероссийской гражданской идентичности» ключевой и обозначил, что «государственный русский язык и культура, символика и календарь, общероссийские, местные культурные и религиозные традиции заключают в себе основные ценности россиян»[1]. В 2019 г. глава государства заявил, что русский язык в «огромной степени обеспечивает суверенитет, единство и идентичность российской нации»[2]. Несомненно, русский язык играет ключевую роль в формировании гражданской идентичности. Во-первых, русский язык является главным средством коммуникации для большинства населения России и используется как официальный язык во всех сферах общественной жизни. Этот факт способствует формированию единого языкового пространства и единой общности культурных и этнических групп. Во-вторых, русский язык – важный элемент национальной идентичности; он ассоциируется с историей, культурой и традициями России, что укрепляет чувство принадлежности к российскому сообществу. В-третьих, русский язык является фундаментом образовательной политики и культурной системы в России. Большинство учебных материалов, литературных произведений, научных исследований и медиаресурсов создано на русском языке. В-четвертых, знание русского языка облегчает социальную интеграцию этнических групп и субкультур в российском обществе, что помогает сокращать барьеры в общении, повышает доступ к образованию, трудоустройству и участию в общественно-политической жизни страны. В-пятых, русский язык имеет важное политическое значение в контексте укрепления государственности и единства страны, так как является инструментом государственной коммуникации и средством обеспечения стабильности и согласия в обществе. Таким образом, язык является не только средством коммуникации, но и символом единства и идентичности российского народа, способствуя формированию общей гражданской идентичности в стране. Языковая идентичность как часть гражданской идентичности «репрезентируется не только языком общения, языковым сознанием и очевидными признаками конкретной лингвокультурной общности. Под языковой идентичностью можно понимать и образ социализации собственного бытия. Это бытие проявляется, в числе прочего, и в определенной привязке личности и общности к социокультурному географическому пространству» [23]. Когнитивная сложность происходящих на наших глазах процессов во многом объясняется амбивалентностью современных российских языковых идентичностей; эта социокультурная «турбулентность», дискурсивная разнонаправленность, так или иначе, в той или иной степени, непосредственно или опосредованно, передается, «переводится» и в другие языковые идентичности на постсоветском пространстве. Главная внутренняя проблема, с которой связана внешняя хаотичность, образно-символическая непроработанность российских языковых идентичностей, заключается в ментальной и социокультурной «неразмещенности» этнических и языковых маркеров постсоветских культурных ландшафтов [24; 25; 26]. Язык представляет собой динамичную и многоаспектную систему, которая отражает сложные процессы взаимодействия между индивидами, культурами и обществами в целом. Как отмечал Дж. Эдвардс, язык играет роль ключевого индикатора коллективной идентичности и становится важнейшим фактором в определении этнической и культурной принадлежности, а языковая система функционирует как многогранный механизм, отражающий и формирующий сложные социокультурные взаимосвязи и отношения в обществе. По словам Дж. Эдвардса, «не все мы являемся билингвами и мультилингвами, однако многие из нас являются носителями двух и более диалектов, и все мы – носителями двух и более стилей» [27]. В разных коммуникативных условиях и контекстах индивид, представляющий коллективную идентичность, может играть различные социальные и коммуникативные роли. Несмотря на это разнообразие ролей, члены группы сохраняют чувство принадлежности к ней и единства, что обусловливает восприятие этой группы как отдельного и обособленного сообщества. Согласно распространенной точке зрения, идентичность личности, несмотря на скоротечность процессов современной жизни, глобализацию и общую зависимость от информационных технологий, сохраняет удивительную прочность [28]. Однако, с другой стороны, ряд ученых (особенно российских) говорят об утрате, или о так называемом кризисе идентичности, поскольку глобализация заставляет личность приспосабливаться к постоянно изменяющимся условиям, а данный процесс неизменно сопровождается интенсивным проникновением элементов чужих лингвокультур, за которым следуют «универсализация» культуры, исчезновение ее уникальности и своеобразия [29]. Как мы уже писали, языковая идентичность тесно связана с национальным самоосознанием, в связи с чем вопросы национализма и дискриминации на основе пола, возраста, политики и этнической принадлежности находятся в центре внимания многих исследователей. Так, исследования Рут Водак, Мартин Рейзигль, Катерины Карта, Карин Стегнер, Джона Джозефа и Йенса Мэссе посвящены выявлению взаимосвязи дискурса и идентичности в международном и национальных контекстах [30, 31, 32, 33, 34, 35, 36]. Указанные авторы применяли дискурсивно-исторический метод в рамках критического анализа дискурса и социолингвистики для изучения идентичности как процесса самоопределения и восприятия других. Анализ сопряжения идеологического дискурса и дискурса власти указывает на то, что идентичность может стать дискриминационным основанием для генезиса негативных стереотипов об общностях, коллективах и группах и в дальнейшем узакониться в виде определённых действий властных структур. Указанная методология и подходы подчеркивают ключевую роль дискурса в создании определенной «социальной реальности» [37]. Как указывает Е.В. Леонова, идентичность индивида формируется преимущественно в дискурсивных практиках, так как дискурс не только отображает реальность, но и конструирует интерпретацию событий [38]. Языковая система организует социокультурное пространство и играет ключевую роль в этнических и социокультурных взаимодействиях; отражая эти взаимодействия, язык обладает потенциалом для изменений и адаптации [39]. Для определения дискурсивной идентичности используется подход Л. В. Ениной, согласно которому идентичность – это «дискурсивный концепт, организованный по сетевому принципу, то есть это нецентрированный комплекс идентификаций одного объекта дискурса, этот комплекс идентификаций связан тематически, может иметь разные смысловые конфигурации на основе отношений подобия, различия, смежности и др. и способен трансформироваться за счет добавления/исключения идентификаций и изменения смысловых отношений между ними» [40, с. 161]. Механизм формирования идентичности в цифровом пространстве базируется на нескольких ключевых принципах. Принцип экспрессии подчеркивает, что самосознание индивидов выражается через дискурс, следовательно, для выявления идентичности требуются специфические условия языкового общения. Идентичность не возникает автономно от языковых и символических явлений, а формируется в рамках социокультурного окружения. Принцип позиционирования реализуется через систему категорий, которая помогает структурировать идентичность, включая такие аспекты как пол, возраст, социальное положение, этнические и культурные характеристики, а также динамику интеракциональных ролей/связей. Принцип относительности: идентичность не существует в вакууме, она формируется в социальном контексте только во взаимодействии с другими формами идентичности в процессе коммуникации. Можно считать установившимся в гуманитарной науке консенсусом, что процесс национального проектирования на уровне государства или социальной группы строится вокруг ряда маркеров гражданской идентичности (культурных артефактов) и их интерпретации проектирующей группой как значимых для членов государственного сообщества. Отбор этих маркеров, их интерпретация и распространение задаются так называемыми «лидерами мнений», имеющими высокий формальный или неформальный авторитет, доступ к СМИ и большое количество социальных контактов. Поток интерпретации далее в той или иной степени ретранслируется всеми членами общества в форме коллективного нарратива, устных и письменных текстов, опирающихся на зачастую некритично воспринимаемую авторами интерпретацию маркеров национальной идентичности [41]. Методология и эмпирическая база исследования Как следует из вышеописанного, взаимосвязь между гражданской идентичностью, языком и дискурсом является ключевым аспектом при исследовании гражданской идентичности в цифровом пространстве. Гражданская идентичность, язык и дискурс взаимодействуют следующим образом: 1. Гражданская идентичность как совокупность убеждений, ценностей и представлений, которые определяют индивидуальное восприятие себя как части гражданского общества, а также степень готовности и способности участвовать в политической и общественной жизни, становится формируемым конструктом в цифровом пространстве. 2. Язык является средством выражения взглядов, идей, ценностей, а значит именно русский язык (в контексте данного исследования) играет роль лингводискурсивной технологии в процессах репрезентации, передачи и усвоения гражданской идентичности. 3. Дискурс – представление реальности, которое формируется через язык и определяет специфику интерпретации и понимания социально-политических явлений. Дискурсивные практики, такие как использование определенных терминов, выражений и сюжетов, идей и ценностей, создание, потребление и ретрансляция контента (текстов, видео, постов, комментариев и т.д.) в цифровом пространстве (в том числе и в социальной сети ВКонтакте), влияют на формирование гражданской идентичности. Сплошная выгрузка контента (постов и комментариев) использовалась для формирования эмпирической базы исследования. Выявление языковых и дискурсивных практик решалась с помощью лингводискурсивного анализа и тематического моделирования (LDA), что позволило выделить ключевые темы и понять распределение смысловых структур. За счет частотного, коллокационного анализа и анализа n-грамм, которые помогли выявить основные антропонимы, мифонимы, топонимы и другие символы, играющие роль маркеров гражданской идентичности. С помощью графового анализа SVO-связок и визуализации, которые позволили выявить дискурсивные технологии и определить их прагматическое воздействие на массовое сознание. В 2023 г. нами было отобрано 10 самых популярных групп и сообщества в социальной сети ВКонтакте по следующим параметрам: в описании или названии групп и сообществ должно было быть словосочетание «я русский»; контент группы или сообщества должен был быть «пророссийским» (2 сообщества, попавшие в Топ-10, были исключены из анализа и не приведены в таблице 1 по причине антироссийского характера создаваемого контента); группы или сообщества должны были быть «живыми», т.е. контент активно создается и комментируется участниками. Далее группы и сообщества были ранжированы по количеству участников и проанализированы по характеру контента. В ходе исследования из корпуса данных были исключены: первая группа (культурно-историческое и филологическое сообщество любителей русского языка), вторая группа (сообщество киноманов и любителей художественных фильмов). Третья группа с числом участников более 240 000 описана следующим образом (цит. по источнику описания сообщества «Я РУССКИЙ» https://vk.com/public24701625?w=club24701625): - «Страница не носит характер Фашизма. Мы хотим объединить всех русских, независимо от местонахождения и политических взглядов. Ведь мы одна из самых больших держав мира. Эта страница для всех, кто готов гордо заявить: «Я РУССКИЙ!». Для нас, это не просто «слово». - "Мы русские, мы все одолеем". А.В. Суворов. - «Сейчас модно быть кем угодно. Люди, которые родились в России, Русские люди начинают забывать, кто они есть на самом деле. Начинают забывать свои Русские традиции. Начинают забывать, что они в первую очередь Русские. А происходит это под прессом инородных, чуждых культур. Мы не пропагандируем и не являемся сторонниками pacизма и нацизма. Мы выступаем за Возрождение России. За поддержание того, что оставили нам наши великие Предки. Предки, которые бились, проливали кровь за нашу Россию! За нашу Великую Страну. Нам есть что терять и что защищать. У нас есть все, чтобы вывести Россию из смуты и возродить ее величие!»[3]. Таблица 1 / Table 1 Топ-10 исследуемых групп и сообщества в ВКонтакте Top 10 VKontakte-communities Group ID Ссылка на группу Название ВК-сообщества Число участников 1 39321576 https://vk.com/club39321576 Я люблю русский язык! 1404820 2 10285494 https://vk.com/club10285494 Боевики HD 249662 3 24701625 https://vk.com/club24701625 Я РУССКИЙ 241138 4 214281404 https://vk.com/club214281404 SHAMANОМАНЫ 143273 5 81991808 https://vk.com/club81991808 Про искусство, для взрослых и детей 140949 6 126684538 https://vk.com/club126684538 Я люблю Русский Рок 123432 7 181651820 https://vk.com/club181651820 Origamika «Жизнь в Sims 4» 98136 8 72048 https://vk.com/club72048 Я — РУССКИЙ 84593 Глубина выборки постов и комментариев составила три года, метод выборки постов и комментариев – сплошная выгрузка данных за указанный период. Сформированные датасеты (1000 постов и 1936 комментариев к ним) были подвергнуты статистической и лингводискурсивной обработке с помощью нейросети «Концептоскоп». Результат был визуализирован в виде связок Субъект-Воздействие-Объект (SVO-связки) (Рис. 1). На первом этапе проводилась предобработка текстовых данных, которая включала фильтрацию пустых строк и базовую очистку текста. Строки с пустым содержанием исключались из анализа, что способствовало повышению точности результатов, так как пустые строки могли исказить статистические показатели и результаты тематического моделирования. Очистка текста включала удаление стандартных стоп-слов русского языка с использованием библиотеки ltk (Natural Language Toolkit), что позволило сфокусироваться на значимых словах, несущих смысловую нагрузку. Применение стоп-слов помогает отфильтровать наиболее частотные слова, такие как «и», «в», «на», которые не добавляют информативности в тематический анализ. Кроме того, все слова в текстах были приведены к нижнему регистру, что устраняет дублирование одних и тех же слов в разном регистре и способствует унификации текстов. Для выделения основных тем в текстах использовалась техника Latent Dirichlet Allocation (LDA), которая позволяет автоматически группировать SVO-связки, часто встречающиеся вместе, в скрытые темы. Данная техника, основанная на вероятностной модели, применялась к матрице частотного представления текста, созданной с помощью CountVectorizer. Выделение тем заключалось в определении ключевых слов, часто встречающихся в одной теме. Для каждой темы были отобраны наиболее значимые SVO связки, по которым интерпретировалось основное содержание темы. Для более детального анализа отдельных тем применялась фильтрация текстов на основе ключевых слов. После отфильтровки текстов по ключевым словам проводился более глубокий контекстный анализ. Этот подход позволял выявить, какие именно аспекты каждой темы наиболее обсуждаемы, и понять, как обсуждаются ключевые вопросы. Частотный анализ ключевых слов и анализ n-грамм также помогал выявить тенденции в обсуждении конкретных аспектов выбранной темы. Частотный анализ – процесс вычисления частоты отдельных слов и биграмм в тексте. В прикладной лингвистике частотный анализ часто используется для определения ключевых слов (keywords) и их значимости в контексте исследования. Коллокационный анализ – анализ сочетаний слов (коллокаций), то есть выявление устойчивых словосочетаний, которые статистически чаще встречаются вместе. Коллокации могут указывать на семантические связи и помочь понять контекстуальное значение высокочастотных слов. Анализ на основе графов – метод визуализации связей между словами с использованием графов. В прикладной лингвистике графы помогают проиллюстрировать структуру текста, показать связи между ключевыми словами, а также выделить наиболее важные элементы текста и их ассоциативные поля. Этот вид анализа иногда называют лингвистической сетевой визуализацией (linguistic network visualization), особенно если речь идет о графах. Более подробно инструментарий и методика исследования, а также этапы работы нейросети «Концептоскоп» описаны в научных статьях [42; 43]. Особенность исходного корпуса заключается в том, что все выбранные паблики и группы позиционируют себя как патриотические площадки. Таким образом, тематический фокус сообществ напрямую переплетается со специальной военной операцией: СВО выступает для их участников не просто объектом обсуждения, а центральным смысловым каркасом, который структурирует как выбор лексики, так и нарративные схемы. Именно поэтому данные площадки адекватно отражают дискурсивное конструирование гражданской идентичности в условиях вооруженного конфликта и оправданно взяты в качестве эмпирической базы исследования. Детализация на рис. 3 Детализация на рис. 2 Рис. 1. Визуализация лингводискурсивного поля ВК-сообщества «Я РУССКИЙ» Fig. 1. Visualization of the linguodiscursive field of the VK community “I AM RUSSIAN” Результаты исследования Маркерами, выражающими гражданскую идентичность в анализируемом дискурсе, послужили следующие средства: 1. Имена участников конфликта – Сергей, Дмитрий, Юрий. Очень часто, помимо указания имен, особое внимание стоит обращать и на действия данных людей – например, Юрий управлял экипажем; Сергей занял место товарища; Егор обошел позиции противника / не допустил прорыва врага / Василий подавил расчет противника. 2. Фамилии участников конфликта – Михеев, Синюшкин, Белов, Петров, Урумов (Урумов бросился в бой, Урумов вступал в бой с националистами; Синюшкин уничтожил солдат ВСУ). Некоторые фамилии стали известными, так как обозначают людей, совершивших подвиги: в конце 2022 года Президент страны Владимир Путин своим указом присвоил Степану Белову звание Героя России и вручил Золотую Звезду. Имена российских военнослужащих и высших лиц устойчиво сочетаются с предикатами «спасает», «закрывает», «держит», с эмотивными эпитетами «наш», «герой», «брат» (Рис. 2). Такая коллокационная «аура» автоматически маркирует носителя имени как представителя политико-правового пространства «мы – граждане России» и, следовательно, как часть «гражданского целого». По мере повторения имя превращается из единичного рефрена в культурный символ – работает механизм культурной памяти, что уже обозначает не индивидуум, а совокупность гражданских добродетелей, отнесённых ко всему сообществу. Рис. 2. Визуализация центральных хабов дискурсивного поля – маркеры гражданской идентичности Fig. 2. Visualization of the central hubs of the discursive field – markers of civic identity 3. Фамилии известных российских и зарубежных политических деятелей: Путин, Пригожин, Шольц. Путин вручил орден Терешковой. Путин проведет совещание. Путин обсуждал программу маткапитала. Путин заботится о здоровье народа. Такое разнородное использование контекстов, связанных с именем президента нашей страны, не является случайным, так как охватывает все важные стороны жизни: Пригожин поздравляет солдат. Зеленский подписал указ. Кличко сделал заявление. Шольц произносит фразы. Обама пришел к власти. Фамилии украинских лидеров (Владимир Зеленский) или условные клички («Азовец») регулярно соединяются с глаголами «обстреливать», «провоцировать», «нарушать» и с прилагательными «неонацистский», «вражеский». В результате имя функционирует как триггер границы гражданской лояльности: «чужой» маркируется как носитель альтернативного правового поля и чуждой ценностной матрицы. 4. Мифонимы и библионимы: Иисус, Пилат (Иудеи просили Пилата), Богородица (Богородица не является мифом), Бог. Употребленные метафорически (Иисус – «избавлять, спасать»; Пилат – «вооружённый дротиками». Понтий Пилат – римский префект, с 6 по 41 годы. Согласно Новому Завету, Понтий Пилат во время суда трижды отказывался предать смерти Иисуса Христа, в которой был заинтересован синедрион во главе с первосвященником Каиафой), они передают читателю (пользователю цифрового пространства) свой метафорический потенциал. Дискурсивно это оформляется через предикаты «обеспечивал», «проявил», «принял», которые в SVO-графе образуют плотные связки «богатыри → защищать→ Родина» (Рис. 2 и Рис. 3). Тем самым гражданская идентичность кодируется как способность каждого «своего» встать на место легендарного защитника державы. Мифонимы автоматически маркируют «своих» положительно и «чужих» отрицательно. В сообщениях типа «Чудо под Изюмом повторилось» внутренняя группа получает сакральное одобрение, тогда как противник фигурирует через контрастную демонизацию («дракон», «орда»). Здесь работает механизм «othering»: разграничение вербально фиксирует гражданскую лояльность и структурирует чувство принадлежности к политико-правовому пространству «мы – россияне». Таким образом, мифонимы выполняют стратегическую функцию: обеспечивают символическую легитимацию действий, цементируют историческую преемственность и задают ценностные координаты «мы-пространства». Всё это делает их ключевым лингвистическим инструментом артикуляции гражданской идентичности в сетевых обсуждениях СВО. Номинация «Бог» в материале получает следующее концептуальное развитие: Бог помогает верным/претерпел смерть/дай здоровья/храни вас (тебя). Рис. 3. Визуализация мифологических и топонимических маркеров гражданской идентичности Fig. 3. Visualization of mythological and toponymic markers of civic identity Смысл этого набора номинаций для гражданской идентичности раскрывается через три взаимосвязанные функции: сакрализация государственного и коллективного «мы»; переход от индивидуального героя к коллективному «пантеону» (индивид → символ: имя солдата растворяется в общем «небесном полку», и каждый читатель/пользователь получает сигнал «его жертва = наша общая честь»); чёткое разграничение «свой / чужой» (противник почти никогда не получает сакральных эпитетов, напротив, ему противопоставляют семантику «безбожие», «сатана», «нечистый»). Такое маркирование усиливает гражданскую лояльность не этническим, а ценностно-правовым критерием: гражданин – тот, кто признаёт «божью правоту» государства и армии. 5. Топонимы и этнонимы. В анализируемых постах и комментариях топонимы и этнонимы – это не нейтральные координаты, а «языковые якоря», которые задают точку отсчёта «мы-пространства» (куда именно приписан гражданин, за что он отвечает); чётко разграничивают своих и чужих; включают исторические и культурные аллюзии, задающие нормативный горизонт поведения. Названия городов и стран: Киев, Германия, Белгород, СССР, Россия, США, Украина. С номинацией Запада, Киева и Германии связаны отрицательные коннотации: Киев получит […] Германии. Можно предположить, что речь идет о поддержке. Запад проигнорировал трагедию/снабдил Украину. США поставляют поддержки. Отметим употребление топонимов Украина и Россия. В нашем материале встречаются следующие случаи употребления: Украина – наносит ущерб/согласится на переговоры/делает все/стала колонией США. Топоним Россия чаще всего употребляется со следующими коллокациями: получила помощь в объеме/настроена […] конфликт/ получает прибыль/достигла соглашений/считает архитектуру безопасности. Важным выступает предложение Россия гордится вами – предложение, наполненное патриотизмом и положительными коннотациями, а также Россия ценит взаимодействие между странами (в обоих предложениях предикаты имеют мелиоративную оценку: гордиться – испытывать гордость (гордость – положительно окрашенная эмоция, отражающая позитивную самооценку; наличие самоуважения, чувства собственного достоинства, собственной ценности); ценить – определять или признавать ценность (ценность – важность, значимость, польза, полезность чего-либо). Самые частотные коллокации распределяются по трём тематическим орбитам. 1. Эмоционально-экзистенциальная: родная Россия, Святая Русь, сердце России – словосочетания, которые приписывают территории статус «духовной Родины». 2. Глагольная мобилизация: защитить Россию, сберечь Россию, отстоять Россию. Глаголы побуждают к действию и превращают любовь к стране в гражданский долг. 3. Правовая легитимация: граждане России, во имя России, по законам России. Здесь топоним используется как синоним государства-субъекта, подчёркивая правовое измерение идентичности. Словосочетание СССР объявил войну Японии является аллюзией и связано с историческими событиями. Эта фраза часто употребляется в цепочке аргументов «мы побеждали и победим снова» как двуслойная интертекстуальная отсылка: 1. Историческое напоминание к завершающей странице Второй мировой войны (архетипической для российской коллективной памяти). 2. Неявное сравнение «тогда» и «сейчас»: пред 10.48612/rg/RGW.28.4.9 32.091.5 civic identity digital discourse social network «VKontakte» neural network «Conceptoscope» network analysis linguodiscourse analysis digital space https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.10/ 9__gnedash_a_a__katermina_v_v__ryabchenko_n_a__chelan_a_i__141-164.pdf

RAR RUS 165-179 0000-0003-4553-6135 Vladikavkaz Scientific Center of the Russian Academy of Sciences Lofichenko Olga ms.lofichenko@mail.ru

North Ossetia-Alania, Russia

0009-0002-4771-1179 Vladikavkaz Scientific Center of the Russian Academy of Sciences Tebloeva Ilona tebloeva.ilona@bk.ru

North Ossetia-Alania, Russia

Reflection of Historical Memory in the Media Space of the North Caucasus Federal District Subjects: Potential Threats and Prospects Introduction. This study aims to identify socio-political threats associated with the historical memory of the North Caucasus, expressed in the regional media space through social networks and websites of local TV channels. The relevance of the chosen topic is determined by the need to overcome overt and latent interethnic tensions, including those based on historical memory, in the complex geopolitical realities of our time. Scientific novelty lies in the use of modern information processing technologies. The authors faced the following research questions: which points of historical memory are most relevant for each subject of the North Caucasus Federal District and how this is explained, as well as whether it is possible to determine this using digital technologies. Materials and methods. Materials and methods. The authors chose the VKontakte social network, the Telegram messenger, and web versions of North Caucasian TV channels as sources, which is due to the technical features of the work. Content analysis was partially carried out by machine using the parsing method. The search for materials for content analysis was carried out using the author's set of keywords. Results. During the work, the authors found that the most frequently mentioned point of historical memory in most subjects of the North Caucasus Federal District is the Caucasian War, while in the Republic of North Ossetia-Alania and the Republic of Ingushetia, the topic of the Prigorodny District, which is the subject of territorial disputes, dominates. Conclusion. The data obtained will be part of the base on which the authors will "teach" the neural network model to perform labor-intensive operations with information at a higher speed and in much larger volumes than a researcher can do manually. Thus, the materials obtained during the study not only provide an idea of the points of historical memory in the media space of the North Caucasus, but can also help to improve the technical component of socio-humanitarian research. Введение В условиях современных геополитических вызовов, стоящих перед Россией, одним из значимых аспектов внутренней политики является формирование и укрепление гражданской идентичности жителей страны. Опорой идентичности во многом является память, называемая экспертами социальной, коллективной, исторической, политической и т.д., в зависимости от смысловых акцентов. Авторами данной работы используется термин «историческая память» в связи с рядом вопросов исторической направленности, поднимаемых в ходе контент-анализа медиапространства СКФО. Целенаправленная «работа» с памятью населения, проводимая различными политическими акторами, называется политикой памяти. А.И. Миллер пишет: «Политика памяти на наших глазах стала ареной непримиримой конфронтации не только между Россией и Западом, между Западом и Глобальным Югом, но и внутри западных обществ» [1, с. 81]. Поэтому исследование вопросов памяти особенно актуально не только в контексте внутренней политики, но и для позиционирования государства на мировой арене. Для исследования была выбрана историческая память народов Северного Кавказа, долгое время бывшего фронтирным регионом [2], а сегодня имеющего ряд незакрытых межэтнических и иных противоречий. Медиапространство сегодня является одним из полей репрезентации социально-политической обстановки в регионе. Российские учёные, исследующие политические и социальные процессы, активно применяют контент-анализ материалов СМИ, социальных сетей, телеканалов и других цифровых источников в своих трудах, в том числе по вопросам исторической памяти. Поэтому данную проблему можно назвать достаточно изученной, однако существующие на сегодняшний день исследования, основанные на контент-анализе, выполняются в основном вручную. Следовательно, охватываемый объём материалов, а также скорость выполнения исследования сталкиваются с объективными ограничениями. Степень изученности проблемы Джумасов Р.С. в своей работе «Роль средств массовой коммуникации в сети интернет в социальном управлении на примере Тюменской области» [3] анализирует интеракцию общества и власти методом контент-анализа региональных интернет-форумов. Ардальянова А.Ю., Мунхбат О. и Цэрэн Г. исследуют в статье «Российско-монгольские отношения: опыт контент-анализа медиаресурсов Дальнего Востока России» [4] ключевые направления международных отношений РФ и Монголии, нашедших отражение в медиаресурсах Дальневосточного федерального округа. Нефедьев А.А. в статье «Социокультурные особенности медиапространства Забайкалья» [5] рассматривает проявления различных аспектов общественной жизни через призму Забайкальских медиа. Михайлов А.П. и Рунаев Т.А. в работе «Политика памяти как инструмент формирования региональной идентичности: применение метода контент-анализа» представили результаты исследования социальных сетей Краснодарского края по вопросам войн, вооружённых конфликтов, истории казачества и др. [6] Авторы вручную отобрали и проанализировали 450 релевантных постов в социальной сети «ВКонтакте» за 2021–2023 годы. Медиапространство Северного Кавказа также является одним из направлений политологических и иных социогуманитарных исследований. Бредихин С.Н., Авдеев Е.А. и Шишкин Б.А. анализируют конфликтогенный контент в социальных сетях трёх субъектов СКФО (Ставропольского края, Республики Дагестан, а также Республики Северная Осетия-Алания) в работе «Коммуникативные тактики конфликтогенеза в сетевом медиапространстве фронтирных регионов» [7]. Хуажев А.А. в статье «Особенности медийного имиджа Северного Кавказа: сравнительный анализ материалов провластных и оппозиционных СМИ» [8] определяет «составы атрибутивных повесток дня, формируемых СМИ в отношении Северного Кавказа» [8, с. 231] путём ручного, а также машинного анализа, с акцентом на разделение провластных и оппозиционных источников, что было актуально до блокировки в России определённых зарубежных новостных ресурсов. Желнакова Н.Ю. в труде «Конструирование позитивного образа СКФО как фактор противодействия этнополитическим кризисам» [9] подчёркивает «необходимость выработки ценностей гражданской интеграции» [9, с. 39] и указывает на значимость формирования положительного «имиджа региона для достижения этнополитической стабильности в условиях современного информационного общества» [9]. Авксентьев В.А., Иванова С.Ю. и Шульга М.М. в статье «Репрезентации этнополитической ситуации на Северном Кавказе в медиапространстве региона» разносторонне анализируют политический дискурс в региональных медиа. Эксперты отмечают, что сбор материалов для контент-анализа в рамках их исследования был трудоёмким, кропотливым процессом, поскольку выполнялся в «ручном режиме» [10, с. 41]. Авторы солидарны с ранее упомянутыми экспертами в том, что ручной процесс отбора релевантных материалов требует существенных временных затрат. В связи с этим в данном исследовании используются машинные технологии. Научная новизна данной работы заключается в применении специально запрограммированных технических средств на основе авторских параметров. Научная проблема данного исследования заключается в возможности выявления ключевых точек исторической памяти в медиапространстве субъектов Северо-Кавказского федерального округа с помощью машинного поиска. Авторами были поставлены следующие задачи, реализуемые в ходе исследования: определить наиболее часто упоминаемые мотивы исторической памяти Северного Кавказа, проявляющиеся в медиаполе; сравнить «популярные» точки исторической памяти по субъектам СКФО; на основе полученных результатов выделить тенденцию; продолжить «обучение» нейросети посредством добавления в базу тематически релевантных материалов. Предлагаемое исследование имеет практическое назначение и является частью создаваемого авторами цикла, направленного на «обучение» нейросетевой модели с целью автоматизированного поиска необходимых материалов для дальнейшего исследования самими авторами, а также обнародования данного метода в научно-экспертном сообществе. В результате набора достаточного количества релевантного контента будет сформирована база, на которой нейросетевая модель «обучится» с точностью совершать цикл обработки данных с минимальным участием человека. Это в дальнейшем существенно сократит срок работы над исследованием, освободив человека от долгой кропотливой вычитки текстов, подсчёта данных и др., что особенно значимо, учитывая масштабы обрабатываемых данных, необходимых для получения корректных результатов. Выбор исторической памяти в качестве объекта исследования был обусловлен тем, что она, являясь изменяемой и конструируемой величиной (например, В.А. Шнирельман пишет: «… прошлое в известной мере конструируется, исходя из настоящего» [11, с. 118]), может быть использована как в позитивном ключе для формирования национально-гражданской идентичности жителей России, так и в негативном – для усугубления межэтнической розни в определённых политических целях. При этом медиапространство даёт возможность политическим акторам любой направленности быстро, беспрепятственно и зачастую анонимно распространять контент на тему исторической памяти, влияя на общественное мнение россиян в целом и жителей Северного Кавказа в частности. Выявление социально-политической напряжённости путём контент-анализа цифрового пространства действительно является актуальной задачей, стоящей перед исследователями, в связи с внутри- и внешнеполитическими вызовами, с которыми Россия сталкивается в настоящее время. Одним из недавних примеров использования медиапространства с целью распространения деструктивного контента, стимулирующего социальные волнения, являются антисемитские беспорядки в аэропорту Махачкалы осенью 2023 г. Призывы в telegram-каналах быстро достигли целевой аудитории и стали причиной противозаконной массовой акции, закончившейся арестами с последующим широким общественным резонансом. Следовательно, выявление и упреждение подобных акций, провоцируемых на основе явных или скрытых противоречий, находящих отражение в социальных сетях и их аналогах, имеет особую значимость в условиях быстрой и анонимной передачи информации в медиапространстве. Материалы и методы В рамках данного исследования стояла задача собрать и проанализировать публикации из открытых источников по субъектам СКФО, чтобы оценить, какие темы и события являются наиболее обсуждаемыми в разных видах медиаресурсов – от официальных новостей, транслируемых местными телеканалами, до неформальных обсуждений в социальных сетях. Не учитывались в работе материалы научных статей, поскольку данный объёмный пласт информации в дальнейшем будет проанализирован авторами отдельно. Для сбора данных были выбраны три основные площадки: ВКонтакте, Telegram и официальные сайты региональных телеканалов. Такой набор позволяет охватить как официальную, так и «живую» региональную повестку. Отдельно отметим, что на первоначальном этапе также планировался анализ зарубежных социальных сетей, чтобы получить максимально полный срез обсуждений. Однако все попытки реализовать автоматизированный парсинг этих платформ столкнулись с жёсткими ограничениями – антибот-системы на этих ресурсах блокировали доступ практически сразу, что сделало автоматизированный сбор данных невозможным. Таким образом, анализ по этим площадкам пришлось исключить из итогового массива данных. В ходе работы использовался комплекс автоматизированных инструментов на языке Python. Везде применялся единый список ключевых слов на русском и английском языках, что обеспечивало сопоставимость массивов. Дополнительная ручная нормализация форм слов не понадобилась, поскольку как VK API, так и встроенный поиск Telegram учитывают морфологические варианты. В ряде случаев мы включали в список словоформы, чтобы повысить полноту выдачи. Во «ВКонтакте» сбор данных осуществлялся через официальный API (версия 5.199). Исходным массивом послужил список пабликов по каждому субъекту СКФО. Выбор пабликов осуществлялся исходя из географической привязки (указана в подробной информации или в самом названии), наличия свежих постов (не более пары дней без публикаций на момент исследования), а также общедоступности (возможен доступ не только для подписчиков). Длительность существования паблика не являлась принципиальным критерием по ряду причин: страницы могут перепродаваться со сменой тематики, но с сохранением первичной даты создания паблика; политизированная тематика может появляться на страницах-однодневках, создающихся для манипулирования общественным мнением; паблик, существующий недолгое время, может развиваться активнее и выпускать больше актуальной информации, чем заброшенный паблик, существующий формально уже долгое время; и др. Для каждого паблика определялся его числовой идентификатор, после чего публикации выгружались блоками через серверную функцию execute, внутри которой циклически вызывался метод wall.get. Такой способ позволял получать до тысячи записей за один вызов и обходить стандартные ограничения API. Далее тексты проверялись на наличие ключевых слов, и совпадения сохранялись с указанием региона, даты (нормализованной из Unix-времени), ссылки и полного текста. Иллюстративный фрагмент фильтрации выглядел следующим образом: def find_match(text): text = text.lower() for kw in KEYWORDS: if kw in text: return kw return None Результаты помещались в таблицу формата CSV, что упрощало их последующий анализ в pandas и статистических пакетах. В Telegram использовалось два последовательных шага. Сначала формировалась сеть каналов. В качестве отправной точки выступал список открытых региональных каналов, далее при помощи библиотеки Telethon анализировались репосты: если сообщение имело атрибут fwd_from, фиксировался канал-источник и добавлялся в общий перечень. Это позволяло расширять охват и строить «паутинку» информационных связей внутри региона. При превышении лимитов Telegram парсер автоматически учитывал ошибки FloodWaitError и ждал необходимое число секунд, тем самым обеспечивая устойчивость сбора. На втором шаге применялся Playwright (Chromium в headless-режиме), который эмулировал работу браузера и открывал страницу вида https://t.me/s/?q=. Система прокручивала выдачу до конца, извлекала тексты и даты сообщений из DOM и сохраняла их вместе с каналом, регионом и ключевым словом. Для повышения надёжности одновременно обрабатывалось не более десяти каналов, между запросами вставлялись случайные паузы 1,5–3 секунды. Результаты фиксировались в CSV-файлах, где каждая запись включала канал, тему (группу ключей), конкретное ключевое слово, дату и текст сообщения. Фрагмент запроса выглядел так: url = f"https://t.me/s/{channel}?q={word}" await page.goto(url, timeout=20000) await scroll_to_bottom(page, max_scrolls=40) messages = await page.query_selector_all(".tgme_widget_message_wrap") Для официальных сайтов телеканалов использовался набор индивидуальных парсеров, написанных на Python с применением библиотеки Playwright. Каждый скрипт был адаптирован под структуру конкретного сайта: на одних использовались блоки , на других — карточки новостей с уникальными CSS-классами или таблицы результатов поиска. Алгоритм в целом повторял подход Telegram-парсеров: на вход подавался список ключевых слов, далее формировался поисковый запрос к сайту (например, https://rgvktv.ru/search/index.php?q=...&PAGEN_1=...), открывалась страница, ожидались элементы с новостными карточками, извлекались заголовок, ссылка, дата (если доступна) и текст или сниппет. Чтобы избежать дублей, при сохранении проверялись комбинации «ссылка+ключевое слово», и уже обработанные записи исключались. Для примера, на сайте «Магас ТВ» парсер искал блоки , извлекал заголовки из h2.entry-title a и даты из span.posted-date. На «Ингушетия ТВ» использовались карточки с классом div._newsCard_ugpbh_1, где дополнительно собирался текст из всех параграфов внутри контейнера. В «Архыз 24» обработчик ориентировался на элементы earch-item и приводил ссылки к абсолютным адресам. Аналогичная логика применялась для сайтов Северной Осетии («alaniatv.ru», «iryston.tv») и Кабардино-Балкарии («gtv-kbr.ru», «vestikbr.ru»), где страницы поиска имели собственные структуры и пагинацию. Общим оставался принцип: цикл по ключевым словам, переход на страницы поиска, сбор результатов до исчерпания страниц, фильтрация от дубликатов и сохранение в CSV. Во всех случаях итоговый массив содержал регион, название сайта, ключевое слово, ссылку, заголовок и текст или сниппет. Все результаты по трем блокам источников сохранялись в CSV-файлы, что обеспечивало их совместимость и удобство для дальнейшей обработки. Ограничения исследования связаны с доступностью: во «ВКонтакте» извлекались только тексты публикаций без комментариев, в Telegram исключались приватные и удалённые каналы, а на сайтах телеканалов возможны пропуски при изменении структуры страниц. Тем не менее комплексный подход, сочетающий API, Telethon и Playwright, позволил сформировать репрезентативный корпус, сопоставимый между площадками и пригодный для дальнейшего анализа. Результаты Полученные данные по всем источникам сводились в Excel-таблицу с разбивкой по субъектам СКФО и источникам. Для каждой публикации сохранялись основные параметры: источник, регион, дата, ссылка и выдержка из текста. После автоматического сбора проводилась ручная чистка от нерелевантных публикаций и дублей. На основании таблицы строились сравнительные диаграммы, представленные ниже (см. рис. 1–7). Ключевые слова, обозначенные на диаграммах, являются обобщённым вариантом перечня использованных ключевых слов, в соответствии с полученными результатами. Результаты, указанные на диаграммах, даются по каждому источнику в отдельности (в процентах от общего количества релевантных материалов в каждом конкретном источнике), но для наглядности собраны на одной диаграмме на каждый субъект СКФО. В абсолютных же показателях список источников в порядке убывания количества материалов выглядит следующим образом: Telegram, сайты телеканалов, ВКонтакте. Рис. 1. Анализ медиапространства в Кабардино-Балкарской Республике. Fig. 1. Analysis of the media space in the Kabardino-Balkarian Republic В Кабардино-Балкарской Республике наиболее упоминаемыми темами из исследованных являются Кавказская война (преобладающий ресурс – ВКонтакте), черкесский вопрос, земельный вопрос, этнические конфликты, а также память о депортациях народов Северного Кавказа. Рис. 2. Анализ медиапространства в Карачаево-Черкесской республике. Fig. 2. Analysis of the media space in the Karachay-Cherkess Republic В Карачаево-Черкесской Республике, так же, как и в предыдущем случае, с существенным отрывом Кавказская война является доминирующей темой обсуждений по вопросам исторической памяти. Затем следуют черкесский вопрос, депортации народов Северного Кавказа и земельный вопрос. Рис. 3. Анализ медиапространства в Республике Дагестан. Fig. 3. Analysis of the media space in the Republic of Dagestan. Республика Дагестан поддерживает создавшийся в ходе исследования тренд: тема Кавказской войны в этом субъекте СКФО занимает лидирующую позицию среди обсуждаемых точек исторической памяти. Ненамного отстаёт от лидера рейтинга земельный вопрос, что свидетельствует о существовании данной проблемы в республике. Обсуждаемыми темами в Дагестане также являются этнические конфликты, языковая политика и терроризм на Северном Кавказе. Рис. 4. Анализ медиапространства в Республике Ингушетия. Fig. 4. Analysis of the media space in the Republic of Ingushetia В Республике Ингушетия, в отличие от ранее рассмотренных субъектов СКФО, доминируют обсуждения Пригородного района, являющегося предметом давних территориальных споров между Северной Осетией-Аланией и Ингушетией [12, с. 78]. Далее приблизительно на одном уровне находятся обсуждения депортаций народов Северного Кавказа, земельный вопрос, этнические конфликты, конкретно осетино-ингушский конфликт, а также Кавказская война. Рис. 5. Анализ медиапространства в Республике Северная Осетия – Алания. Fig. 5. Analysis of the media space in the Republic of North Ossetia-Alania. В медиапространстве Республики Северная Осетия-Алания наиболее упоминаемой темой является Пригородный район, уже отмеченный нами при анализе материалов по Ингушетии. Обсуждаются также земельный вопрос, этнические конфликты, Кавказская война и наследие аланов. Последний пункт встречается только при рассмотрении Северной Осетии-Алании, что кажется довольно очевидным, исходя из названия и того факта, что осетины, по одному из мнений, являются единственным народом, происходящим от средневековых аланов [13, с. 32]. При этом примечательно, что в социальных сетях можно встретить упоминания и других этносов в качестве наследников аланов. Вероятно, в общей массе обсуждений данная тема занимает в других республиках столь малую долю, что программа при машинной обработке информации не включила этот вопрос в общую выгрузку. Рис. 6. Анализ медиапространства в Ставропольском крае. Fig. 6. Analysis of the media space in Stavropol’s Krai. Для Ставропольского края наиболее обсуждаемой темой из изученных в рамках данного исследования является Кавказская война. Также к существенным проблемам для ставропольского медиапространства можно отнести земельный вопрос, черкесский вопрос, этнические конфликты, этнические чистки, языковую политику, кавказский сепаратизм, осетино-ингушский конфликт и малоземелье Кавказа. С удивлением отметим, что в Ставропольском крае, судя по материалам анализа, на третьем месте по обсуждаемости (после Кавказской войны и земельного вопроса) находится Пригородный район, который не входил и не входит в состав этого субъекта СКФО. Поскольку в Ставропольском крае не имеется территории с аналогичным названием, можно предположить, что обсуждения данного вопроса выходят за пределы вышеуказанных республик и отмечаются даже в медиапространстве Ставропольского края. Рис.7 Анализ медиапространства в Чеченской Республике. Fig. 7. Analysis of the media space in the Chechen Republic В медиапространстве Чеченской Республики также лидирует историческая память о Кавказской войне. Обсуждаются также депортации народов Северного Кавказа, этнические конфликты и земельный вопрос (и другое – в меньшей степени). В ходе исследования были получены следующие результаты: Определено, что тематика исторической памяти присутствует в контенте всех трёх рассмотренных источников (ВКонтакте, Telegram и сайты региональных телеканалов). Установлено, что структура обсуждений точек исторической памяти в различных субъектах СКФО неоднородна. Выявлено, что наибольшей частотностью упоминания в медиапространстве большинства субъектов СКФО обладает тема Кавказской войны. Собраны релевантные материалы для продолжающейся работы по формированию обучающей базы для нейросетевой модели. Заключение Представленные в диаграммах данные демонстрируют, что на сегодняшний день доминирующей темой в рассматриваемом медиапространстве СКФО является Кавказская война. В двух республиках (Северная Осетия-Алания и Ингушетия) данная тема уступает по упоминаемости проблеме Пригородного района. Можно предположить, что память о Кавказской войне 1817-1864 гг. актуализируется на Северном Кавказе в настоящее время, что необходимо учитывать в теоретическом научно-исследовательском измерении, а также в практическом – при проведении политики памяти в регионе и стране в целом. Тема исторической памяти может политизироваться и использоваться для влияния на общественное мнение (как с целью консолидации общества, так и в деструктивном ключе). На основании результатов, полученных в ходе исследования, можно сделать следующие предположения о выборе темы Кавказской войны как основной проблемы для обсуждений: Данная тема является чувствительной и значимой для представителей различных народов Северного Кавказа, следовательно, контент будет активно читаться и обсуждаться. При этом Кавказская война не представляется наиболее травматичным аспектом современной исторической памяти Северного Кавказа в связи с давностью событий и отсутствием современников (особенно в сравнении с трагедией в Беслане в 2004 г.). Кроме того, возможные политизированные обсуждения результатов Кавказской войны в определённом националистическом ключе, с меньшей вероятностью повлекут за собой наказания, имеющиеся, например, за реабилитацию нацизма в контексте итогов Второй мировой войны. Следовательно, тема Кавказской войны является одновременно «личной» для Северного Кавказа , при этом менее «опасной» для пишущих и обсуждающих. В связи с этим при реализации политики памяти в Российской Федерации следует учитывать необходимость работы с представлениями о «справедливости/несправедливости» результатов Кавказской войны, выражаемых в медиапространстве Северного Кавказа и России в целом, для того чтобы минимизировать возможные межэтнические столкновения на этой почве. Контент-анализ, выполненный в рамках данной работы частично машинным путём, в перспективе даёт возможность перейти на полноценный нейросетевой подход после того, как накопится достаточная база релевантных материалов по соответствующей тематике. Следовательно, данная тема обладает потенциалом для дальнейшей разработки. 10.48612/rg/RGW.28.4.10 32.019.5 Caucasian War Circassian question ethnic conflicts deportation of the peoples content analysis https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.11/ 10__lofichenko_o_p__tebloeva_i_r__165-179.pdf

RAR RUS 180-192 H-4865-2016 57193690516 0000-0001-9760-2443 Peter the Great St. Petersburg Polytechnic University Sidorchuk Ilya chubber@yandex.ru

Polytechnicheskaya 29

The Suburbs of Leningrad as a Place of Escape in the 1920s and 1930s Introduction. The anti-urbanism of industrial society, the spread of ideas about hygiene, the benefits of outdoor recreation and a number of other factors led to the active development of suburban space. An excellent example in this case was pre-revolutionary St. Petersburg, surrounded by dachas, imperial residences and resorts. The Soviet period made its own adjustments to this process, transforming suburban daily life and the motivation of those who sought to leave the city. The paper attempts to consider early Soviet suburbs as places of escape, perceived as a profitable alternative to both a large city and a village. Methods and materials. The subject of the work involves the use of methods typical for historical anthropology research, seeking to hear the voice of a “small” person, sometimes an unnamed witness and victim of large-scale historical processes. For this purpose, in particular, the installations of the new cultural history with its attention to interpretation and symbolic, as well as the socio-philosophical theory of practices, relevant in the study of the history of everyday life, were used. The main sources were egodocuments and fiction, which provide vivid imaginative evidence. In addition, archival materials, journalism and periodical press data were involved. Results. The most relevant reasons for the attractiveness of suburbs as permanent or temporary residence, as well as for individual visits, have been identified. The categories of the population who preferred to live in the suburbs and perceived them as a place of salvation were identified. It demonstrates how political processes such as collectivization, persecution of representatives of previously privileged classes, popularization of physical culture, etc. influenced this. Conclusion. Since pre-revolutionary times, country life has been perceived as a desirable escape from harm, vice and the crowded cities, a place of healthy recreation and entertainment, creative work. This was successfully transferred to the Soviet era, when outdoor leisure was consistently popularized, especially among workers. At the same time, new realities have made this space, a kind of buffer zone between the city and the countryside, attractive for those who wanted to hide from collectivization, certification process or religious persecution. Another important factor is the escapism of those who were in no hurry to accept the new post–revolutionary realities, because it was the fading suburbs of the former imperial capital that could give the illusion of returning to the past. Введение Крупный промышленно развитый город европейской страны начала XX в. мог как привлекать, так и отталкивать. С одной стороны, это был центр концентрации финансовых ресурсов и пространство возможностей для самореализации. С другой – наглядная иллюстрация социальных контрастов и экологических последствий индустриализации, делавших жизнь в нем не только некомфортной, но и нездоровой. Не удивительно поэтому развитие антиурбанистических настроений, затронувших в том числе и пореформенную Российскую империю [1, с. 206], которые во многом предопределили внимание к загородной жизни и экскурсиям, дачному отдыху. Послереволюционная эпоха принципиально не изменила ситуацию, но не могла не добавить новых факторов, определяющих ее развитие, учитывая властные представления о желательных направлениях социальных, экономических и культурных трансформаций. Целью настоящей статьи является раскрытие образа раннесоветского пригорода как места бегства, укрытия, спасения. Для этого была выявлена совокупность причин и особенностей подобного его восприятия представителями различных слоев населения. Методы и источники При проведении исследования применялись как общенаучные методы (логический, исторический, анализа, а также метод описания), так и специально-исторические. В частности, историко-сравнительный метод позволил выявить общее и повторяющееся в развитии культуры загородного отдыха на различных этапах рассматриваемого периода. Социокультурный подход применялся для изучения повседневных практик как части новой политической культуры и пространства и помог понять, как через них распространялись определенные ценности и нормы. Выбранная проблематика предопределила обращение к методам, характерным для истории повседневности как составляющей антропологически ориентированной истории с ее акцентом «на поступках и страданиях тех, кого обычно называют “маленькими, простыми, рядовыми людьми”», изучении «душевных переживаний, воспоминаний, любви и ненависти, тревог и надежд на будущее» [2, с. 77]. Обращение к новой культурной истории позволило обратиться к символическому изображению и интерпретациям за счет расширения проблемного поля исследования. Методологические ориентиры работы также связаны с социальнофилософской теорией практик (П. Бурдье, Н. Элиас и др.), проблематизирующей идею фонового знания и его проявления в нерефлексивных рутинных повседневных взаимодействиях. При подготовке исследования было проведено обращение к широкому спектру источников, включающих в себя архивные материалы делопроизводственного характера (нормативные и отчетные документы, протоколы, переписка государственных учреждений и общественных организаций), данные периодической печати, публицистику. Максимально привлекались эго-документы и художественная литература, которые дают массу образных свидетельств и конкретных бытовых деталей повседневного существования людей [3, с. 16]. Результаты В предреволюционный период мощным стимулом к развитию загородных поездок и дачной культуры послужило активное распространение представлений о гигиене, важности свежего воздуха, полноценного отдыха, правильного питания, физических упражнений, профилактики нервных заболеваний [4, с. 74–110, 190–192]. В советское время эти взгляды власть стремилась распространить среди трудящихся: «Для нашего организма необходим чистый, определенного состава воздух так же, как доброкачественная пища и вода. Но широкие массы не знают, насколько важен для нас чистый воздух и какую огромную роль он играет в питании нашего организма» [5, с. 3]. В зимнее, но особенно в летнее время загородные вылазки становились одной из самых желательных форм культурно-просветительской работы [6, л. 2]. Примеры приглашалось искать непосредственно в биографии В. И. Ленина, любившего долгие велосипедные и пешие прогулки, в том числе и поездки на выходных ins Grüne (за город, на лоно природы) [7]. В данном случае стремление власти к оздоровлению населения вполне совпадало с желаниями трудящихся горожан – главных объектов этой политики. Как было сказано во вступлении к путеводителю по Сестрорецку 1927 г., «с наступлением весны, с началом теплых и ясных дней, каждого горожанина невольно тянет за-город на лоно природы» [8, с. 3]. То есть такая форма отдыха была вполне востребована и не нуждалась в серьезных усилиях для ее интеграции в повседневность. Проблемой скорее являлось отсутствие достаточного числа финансовых и человеческих ресурсов для качественного обеспечения этих мероприятий. Кроме стремления к свежему воздуху поездки могли быть продиктованы желанием насладиться тишиной. Последнее было более чем актуально, учитывая шум на рабочем месте, гудки заводов, крики извозчиков, торговцев и пр. Помимо этого, таким отдыхом как купание, катание на лодках, ловля рыбы, езда на велосипеде, спортивные игры и т. п. намного легче насладиться на природе, а не в окружении улиц и многоэтажных домов. Вторым фактором, повлиявшим на стремительное покорение загородного пространства, стал рост его транспортной доступности благодаря строительству железных дорог. Это также существенно способствовало демократизации отдыха. В раннесоветский период поезда, а в ряде случаев и электрички, достаточно успешно продолжали справляться с этой задачей. Конечно, в источниках можно встретить претензии к качеству вагонов, переполненности вокзалов, высокой стоимости билетов, однако железнодорожное сообщение позволяло не только относительно недорого доехать в пригород, но даже жить в нем, ежедневно добираясь на работу в Ленинград. Например, в 1930 г. до Детского Села обратный билет (туда и обратно) стоил 70 коп., а поезд шел 40 мин. [9, с. 5]. Кроме этого, при должных усилиях и ресурсах, организациям удавалось добиться льготных или бесплатных билетов, заказывать специальные поезда, что дополнительно привлекало отдыхающих. Примерно со второй половины 1930-х гг. Ленинград в летний сезон был связан с основными пригородами автобусным сообщением, что было сделано именно для удобства многочисленных масс отдыхающих [10, с. 427–428; 11, с. 404–408; 12]. Пригороды таким образом оказывались доступными локациями для отдыха, в которых при этом по возможности предоставлялось максимум условий для оздоровительного и культурного отдыха – транспорт, музеи, парки, магазины и рестораны, площадки, санатории, дачи, детские лагеря и т. д. До революции загородные пространства связывались не только с физическим отдыхом, но и удалением от города как места концентрации различных социальных пороков. Конечно, это была иллюзия, и грешники, пусть и переехав на дачи, так ими и оставались. В частности, исследовательница О. Ю. Малинова-Тзиафета справедливо указывает, что именно дача становилась удобным местом для адюльтера, и решительный разговор Анны Каренины с Вронским о том, что ей следует оставить мужа, происходит на даче в Петергофе [4, с. 200]. В результате получалась некоторая антиномичность: пригороды являлись как альтернативой порочной городской жизни, так и удаленным местом для тайного, безнравственного и скрытого. Это напоминало положение других пространств массового отдыха на открытом воздухе – городских садов и парков, которые были не только центрами культурного времяпрепровождения, но и местами знакомства с проститутками, расцвета хулиганства и т. д. [13]. В случае загородного отдыха актуальной становилась та же проблема, с которой столкнулся Адам Козлевич в «Золотом теленке»: мечтая о воскресных поездках с приличными семьями, на практике его услугами пользовались растратчики, желавшие пьянствовать и танцевать голыми при луне. Вырвавшись из повседневной рутины, забыв про обязательства, некоторые несознательные граждане забывали про сдержанность. В результате массовые «вылазки» часто сопровождались пьянством отдельных энтузиастов и хулиганскими выходками: «Сплошь и рядом прекрасные по замыслу, по обстановке и по возможностям экскурсии срывались пятком или десятком буянивших пьяниц» [14]. От этого страдали пригороды всех крупных городов [15; 16]. Дело могло доходить до суда, как в случае с пятью рабочими ленинградской мармеладной фабрики № 5, которые напились на экскурсии в Сестрорецк и устроили драку в ресторане, куда их не хотели пускать. В итоге их приговорили к принудительным работам [17]. При этом подчас именно через такие поступки выражалось желание чистой радости, «избавить мир от всяких мерзостей» [18, с. 111–112], однако понимаемое не совсем так, как того требовала власть, да еще и с причинением вреда окружающим. В конце концов, еще в пушкинские времена любители кутить мчались по Петергофской дороге в «Красный кабачок» на берегу речки Красненькой. Любопытной была и судьба дворцовых городов (Царского Села, Гатчины и Петергофа) в период сухого закона, введенного с началом Первой мировой войны. Из-за особого статуса и подчинения Министерству императорского двора ограничения не были такими сильными, как в Петрограде, что привлекало в них скупщиков спиртного [19]. Дачная жизнь с дореволюционных времен стала прочно ассоциироваться не только с чистым воздухом, но и многочисленными развлечениями, что смогло сохраниться и в раннесоветское время, хотя возможность снимать или владеть по-настоящему комфортными дачами становилась отчетливым признаком элитарности. Например, в 1925 г. 3 комнаты с кухней и уборной во Втором Министерском доме в Петергофе за 2,5 месяца стоили гражданину Иосифу Самсоновичу Хейсину 100 руб. [20]. Можно сказать, что это сравнительно недорого, но вряд ли доступно рабочему, месячный заработок которого (если говорить о мужчинах) в этот период составлял около 40–80 руб. в месяц [21, с. 71–75]. Писатель В. Шефнер, чья семья во второй половине 1920-х гг., по его признанию, жила «бедновато», вспоминал иные дачные условия: «Мы сняли две комнаты в одной большой избе. Одну комнату заняла сестра матери тетя Вера с моей кузиной Таней и кузеном Толей, в другой поселились мы. Спали все на полу. Точнее сказать – на сенниках» [22, с. 26]. В 1930-е гг. приличные дачи, в том числе и собственные, могли себе позволить представители привилегированных слоев советского общества – чиновники, инженеры, стахановцы, видные деятели культуры и ученые [см. напр.: 23]. При этом, как подчеркивают исследователи, сохранялась «вольница» дачного существования, что, в частности было прекрасно показано в фильме 1941 г. «Сердца четырех» [24], где дача – это романтика влюбленности, прогулки, рыбалка и отдых в гамаке. Для людей творческого труда загородная жизнь на даче могла являться и бегством от суеты города, бед, забот и тревог. Здесь можно было спокойно работать писателю, художнику или ученому [4, с. 205]. Так, М. Зощенко предпочитал жить в Сестрорецке, а на выходных даже возвращался в Ленинград, сбегая от толп приехавших на отдых горожан [25, с. 405]. Наполненную жизненным трагизмом фразу встречаем в дневниковой записи молодой О. Берггольц от 31 октября 1935 г.: «Перед абортом съезжу на несколько дней в Петергоф – буду работать. Приедет Виктор – хорошо, не приедет – не плохо» [26, с. 294]. В целом, если судить по ее дневникам, поездки за город для поэтессы – это еще и возможность осмыслить свой нелегкий путь или вспомнить моменты, когда в жизни все было хорошо [26, с. 298, 311, 426]. Отдаленность от города позволяет предположить меньшую степень контроля со стороны властей, чем могли пользоваться те, кому по каким-то причинам он был не в радость или не сулил ничего хорошего. В частности, в Новой Деревне во 2-й половине 1920-х гг. обосновалось значительное число цыган, которые не стремились откликаться на идею их прикрепления к земле и организации колхозов [27, с. 151–152]. Искусствовед Т. Чернавина (Сапожникова) впоследствии вспоминала, как один знакомый вез ее туда тайком на такси, чтобы насладиться танцами и песнями «настоящих цыган» и избежать преследования органов [28, с. 148–149]. В некоторых случаях пригороды представлялись преступникам предпочтительным местом совершения своих деяний. Например, летом 1935 г. один ленинградский рабочий решил убить свою жену во время загородной прогулки близ Сестрорецка, полагая, что там потише, и у него больше шансов остаться непойманным [29]. В том же году в поселке Песочный сняли с работы и привлекли к ответственности мошенника, который незадолго до этого приехал и взялся бесплатно заниматься культработой, но продал пианино за 200 руб. и растратил 400 руб. [30]. Загородные местности могли служить пристанищем для различных религиозных организаций. Так, собрания баптистов проходили, в том числе, и в удаленном доме на 2-м Муринском проспекте [31]. В конце 1920-х гг. началась активная борьба с последователями основателя Общество духовных Христиан-Трезвенников Ивана Чурикова, число которых в Ленинграде составляло до 10 тыс. [32; 33], а популярностью движение пользовалось и у сознательных рабочих, что особенно тревожило власти [напр.: 34]. Их Центральный совет находился в Обухово, а трудовая коммуна – в Вырице, где Чуриков создал колонию трезвенников еще в 1905 г., также по причине нежелания власти терпеть его в городской черте. Власти стремились показать, что секты были прибежищем противников советского строя: офицеров, урядников, торговцев, кулаков и других «бывших» людей. В 1930-е гг. возможности укрыться в пригородах для любых «враждебных» элементов последовательно сокращались. Первым мощным ударом стала паспортизация, начавшаяся в 1933 г. в Ленинграде и стокилометровой зоне вокруг него и приведшая к колоссальному оттоку населения (в массе своей бежавших от коллективизации крестьян) [35, с. 169, 172]. При этом отчеты о ходе кампании фиксируют как недостаточную интенсивность ее проведения местными ответственными органами, так и многочисленность нарушителей, успешно живших без паспортов или возвращавшихся в пригороды после высылки. Паспортный режим нарушали «даже ответственные политические работники, как например, зам. секретаря райкома ВКП(б) т. Николаев, который несколько месяцев жил в Ораниенбауме без прописки» [36]. После убийства С. М. Кирова последовала депортация «бывших» людей из Ленинграда и пригородных районов, известная как «кировский поток». Она затронула многих представителей ранее привилегированных сословий, надеявшихся избежать репрессий тихо живя за городом. Причем речь шла и о тех, кого власть до этого не трогала, как, например, бывшего сенатора Н. Г. Гарина, после революции ставшего обычным жителем Слуцка. Он оставался владельцем дома с парком, где давал уроки и сдавал жилплощадь, но весной 1935 г. был выслан в Уфу на 5 лет вместе с женой [37, с. 55–56]. В повести 1925 г. «Ленинград» М. Козырева, опубликованной только в 1991 г., загородная местность тоже во многом показана как пространство для «лишних», где можно не только скрыться, но и скрыть. Повествование начинается словами: «Недавно в психиатрической лечебнице близ станции Удельная умер странный пациент» [38, с. 5]. Речь идет о реальном доме призрения, в настоящее время известном как психиатрическая больница № 3 имени И. И. Скворцова-Степанова. Герой, боровшийся с царизмом, накануне Первой мировой войны засыпает на десятилетия, очнувшись в 1951 г. Проснувшись и погружаясь в новую жизнь, он оказывается шокирован лицемерием и жестокостью укрепившегося большевистского режима, обрекающего на преследования и бедность всех неугодных ему. Герой начинает вести революционную работу уже против этой власти, которая оканчивается неудачей, и в результате его помещают в загородную больницу для умалишенных. Несогласного с несправедливостью, фальшью, притворством и предательством идеалов равноправия проигравшего борца отправляют туда, где он не сможет потревожить новых хозяев жизни. Загородное пространство могло становиться прибежищем потерянных и потерявшихся, упорно отказывающихся принимать новый мир, тех, кому система готовила роль аутсайдеров и отщепенцев. Так, дворцовые пригороды стали местами бегства от абсурдности мира, где «способы, которыми достигалось коммунистическое будущее в повседневной жизни, вступали в диссонанс с исторически сложившимися ценностями человеческой жизни: индивидуализмом и разнообразием» [39, с. 64]. Устав от вынужденного принятия жестко навязываемой модели социального поведения, они пытались вернуться в прошлое, что легче сделать в увядающих, но все еще хранящих дух той эпохи пригородах. «Бывшие» воспринимали ту же дачу как прибежище для сохранения дореволюционных традиций, место, где можно восстановить привычный уклад жизни, который в первые годы существования советского города находился под серьезной угрозой [40, p. 202]. В литературе такое поведение наиболее выразительно показано К. Вагиновым на примере героев его «Козлиной песни», представителей интеллигенции, верных «теням прошлого». Философ Тептёлкин, полный ностальгии по старым временам, снимает причудливую дачу с башней в Петергофе, символически отражающей цель людей его круга: «Собственно, идея башни была присуща всем моим героям. Это не было специфической чертой Тептёлкина. Все они охотно бы затворились в Петергофской башне» [41, с. 118]. Вывод По замечанию И. А. Барабушки, исследовавшей вопрос развития антиурбанистических представлений, в том числе и применительно к пореформенной России, «город превосходит человека и по пространственным, и по временным характеристикам, а, следовательно, жители города в большей мере испытывают на себе воздействие, чем способны преобразовать его, человек в большей степени “получает” город, чем “создает” его» [1, с. 206]. Предположим, что это во многом относилось и к сбегавшим в пригороды. Еще с дореволюционных времен они мчались туда за здоровым воздухом, расслабляющим отдыхом, культурными, а также весьма сомнительными и предосудительными развлечениями. Одновременно пригород – это не только отдых, но место уединения, стимулирующее творческую деятельность, равно как и дающее возможность скрыться от закона и вторжения власти в жизнь, что могло привлекать как преступников, так и жертв коллективизации, паспортизации и религиозных преследований. Это также было следствием эскапизма со стороны не принимавших новые культурные, политические и, наконец, повседневные реалии, более стремительно захватывающие родину революции Петроград / Ленинград, нежели его пригороды, которые не столь быстро прощались с духом прошлого. В рассматриваемый период они отчасти были «бывшими», то есть такими же, как и некоторые из тех, кто хотел в них скрыться. 10.48612/rg/RGW.28.4.11 93/94 history of everyday life Leningrad suburbs history of suburbs Peterhof Tsarskoye Selo Pavlovsk escapism https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.12/ 11__sidorchuk_i_v__180-192.pdf

RAR RUS 193-210 0000-0002-6729-2437 New York Film Academy Kremenetski Konstantin kkremenetski@gmail.com

Burbank, USA

Revolutionary Propaganda Misrepresentation of Russo-Ottoman Border Control in Early 20th Century Introduction. Border control is a major function of a government. Little attention was paid so far to the subject of how the Russo-Ottoman border was secured during the Russian-Japanese war and press coverage of these events. The object is to study how situation at the Ottoman border was connected with general problems of maintaining law and order at the borderland, and how border incidents were connected with Russo-Japanese war and foreign-induced antigovernment propaganda. Insurgency in neighboring regions of Turkey required Russia to deploy additional forces to prevent insurgent’s transgression through the border. Methods and materials. The study is based on existing publications, documents on Kars Brigade from the Russian State Military Historical Archive (RGVIA) and articles from the contemporary newspapers. Some materials were found in archives of the UK and USA. Systematic analysis and historical-critical method were applied. Results. Our study demonstrated that besides regular duties of preventing contraband Russian border guard had skirmishes with local criminals and well-armed bands, which tried to use Russian territory as a base for incursions into the Ottoman borderland. Activation of insurgency was a consequence of decision of Armenian Revolutionary Federation (Dashnaktsutyun) to extend terrorist activity to Russia. In July 1904 the Kars brigade of border guard destroyed a large band of insurgents without any casualties from the Russian side. This event was misrepresented by the émigré Russian revolutionary press and European media. Fake photographs were fabricated to illustrate the imaginary “crimes” of Russian Cossacks for the propaganda purposes. Fake photographs were publicized as “official Russian photos”. Discussion and Conclusion. The study demonstrates that fights with gangs on the Ottoman border were a part of efforts to destabilize Russian Empire sponsored by Britain in early 20th century. Border control forces prevented the use of Russian territory as insurgency base in adjacent Ottoman regions. This study can be of interest for historians of border guards, revolutionary movement, transnational terrorism and interethnic relations in Caucasus. Введение Территория Закавказья в составе Российской империи отличалась разнообразием состава населения. Представители народов Закавказья проживали по обе стороны от государственной границы, что создавало особые проблемы при ее охране. События на границе были объектом пристального внимания русской революционной и западной прессы и интерпретировались в пропагандистских целях. В 1893 г. задача охраны границ России была возложена на Отдельный корпус пограничной стражи (ОКПС). В связи с большой протяженностью границы и разнообразием природных и экономических условий, задачи, ставившиеся перед ОКПС, отличались на разных направлениях границы [1][1]. Особой сложностью отличались условия охраны государственных рубежей в Закавказье на границе с Турцией. Карсская область была образована по итогам русско-турецкой войны в 1878 г. присоединением территории к России и изменением конфигурации государственной границы. В связи с этим обустройство и охрана границы происходили одновременно с общей административной реорганизацией Карсской области. Для охраны государственной границы была создана Карсская пограничная бригада [2]. Этот участок границы отличался сложностью горного рельефа и климата. Сил пограничной бригады для охраны границы не хватало, поэтому осуществлялось взаимодействие с казачьими частями. При размещении постов Карсской бригады приходилось учитывать задачи не только и не столько борьбы с контрабандой, но и полицейской защиты местного населения от перехода границы бандформированиями [3, с. 317–319]. Эта проблема была общей для всего протяжения границы на Кавказе, поэтому в 1896 г. на пограничную стражу была возложена задача «противодействия дерзким набегам разбойничьих шаек, прорывающихся в пределы Кавказа» [3, с. 346–347]. Цель исследования заключается в выявлении особенностей повседневной деятельности чинов пограничной стражи и приданных им казачьих частей по охране государственной границы с Турцией и борьбы с трансграничным бандитизмом в начале XX века. Специальное внимание уделено специфике отражения исторических событий в газетах и журналах того времени. Методы и материалы В предложенной публикации рассматривается вопрос о деятельности Карсского пограничного отряда ОКПС в начале XX века, ранее не затрагивавшийся в отечественной истории. Методом системного анализа выясняется, как чинами отряда решалась задача пресечения использования русской территории как базы для повстанческой активности в прилегающих районах Турции. С помощью сравнительно-исторического метода рассматривается, как борьба с бандитизмом на русско-турецкой границе описывалась в европейской печати и как эти события использовались русскими социалистами в антигосударственной пропаганде. Представляет интерес, каково было значение Кавказа в имевшем место противостоянии России и Британской империи. Сведения о деятельности Карсской бригады содержатся в фонде ОКПС в Российском государственном военно-историческом архиве (РГВИА) и в изданиях ОКПС. Материалы по теме статьи были обнаружены в архивах Великобритании (Библиотека Британского музея и Кембриджского университета) и США (фонд Ф.В. Волховского в Гарварде). Использовались сообщения современных событиям газет, русских и иностранных. В исторической справке по Карсской бригаде отмечалось[2], что «в районе бригады выдающихся задержаний, в смысле большой ценности контрабанды не было, да таковая и не существует, но зато вся жизнь бригады полна случаями вооруженных столкновений с всевозможными шайками злоумышленников, в которых чины молодой бригады всегда проявляли энергию, храбрость и должную отвагу и снискали себе славу, отмеченную орденами и медалями»[3]. Упоминание о контрабанде было сделано потому, что ОКПС был подведомственен Министерству финансов. Штатного состава бригады было недостаточно для охраны границы, поэтому в 1902 г. бригаде была придана охотничья команда 5-го кубанского пластунского батальона (2 офицера и 30 нижних чинов), а в 1904 г. – две сотни того же батальона[4]. Происшествия в зоне ответственности Карсской бригады Об обстановке на границе в зоне ответственности Карсской бригады можно судить по записям о происшествиях. 26 ноября 1903 г. задержано 6 и убит 1 турецкоподданный армянин[5]. 25 января 1904 г. задержано 6 курдов с контрабандой на 280 рублей 5 коп[6]. 16 февраля 1904 г. произошла перестрелка, в которой был убит турецкоподданный курд[7]. 20 февраля 1904 г. задержано контрабанды на 221 рубль 87 коп. и был убит контрабандист[8]. 8 мая 1904 г. разбойниками из засады в перестрелке был ранен стражник[9]. 3 июня 1904 г. задержано 8 быков на 130 рублей[10]. Вечером 30 июня 1904 г. часовой пограничного пикета Абасгельского отряда 4-го отдела бригады заметил 3–4 человек с фесками у самой границы. По часовому и нижним чинам пикета дали залп из 20–30 винтовок злоумышленники, скрывавшиеся за камнями в том месте, где были замечены эти люди. Выстрелы прошли выше голов солдат, те дали ответный залп. В результате злоумышленники подняли крик и углубились за границу, один убит. Злоумышленники принадлежали к армянской банде, ранее прорвавшейся в Турцию, откуда по совершении злодеяний они намеревались прорваться на русскую территорию[11]. Ночью с 12 на 13 августа 1904 г. секрет из трёх солдат Нориманского отряда 2-го отдела бригады заметил толпу неизвестных, идущих в сторону границы. После окриков "стой" толпа бросилась к границе кратчайшим путем, секрет дал предупредительный выстрел, бегущие стали прятаться за камнями и бежать врассыпную. Тогда секрет открыл огонь по беглецам, один был ранен. На выстрелы прибыло подкрепление, солдаты рассыпались по ущелью для розыска людей и поймали 10 человек. Задержанные оказались турецкоподданными курдами, тайно перешедшими границу для заработков в русских селениях и собиравшимися таким же образом вернуться в Турцию. Раненый курд скончался при транспортировке[12]. 13 августа 1904 г. задержано 36 голов скота и убит контрабандист[13]. 29 сентября 1904 г. произошла перестрелка чинов бригады и пластунской сотни с турецкими курдами и войсками[14]. Ликвидация вооруженной банды 2 июля 1904 г. Наиболее серьезным происшествием в зоне ответственности Карсской бригады за 1904 г. стало обнаружение и уничтожение вооруженной банды армян около границы. Это событие произошло неподалеку от м. Ольты, где располагался 1-й отдел Карсской бригады. Начальником 1-го отдела был подполковник Федор Федорович Быков, который осуществлял общее командование действиями по ликвидации банды. Послужной список Ф.Ф. Быкова (1857–1904) был обычным для чинов ОКПС. Он поступил в военную службу в 1874 г. после окончания Киевского пехотного юнкерского училища. Во время русско-турецкой войны 1877-1878 гг. был в походах и сражениях на кавказском театре в составе Эриванского отряда с 19 августа 1877 г. и до окончания кампании и был награжден орденом Св. Анны 4-й степени с надписью «за храбрость». Вышел в запас в 1884 г. в чине штабс-капитана и через несколько месяцев был зачислен на службу в ОКПС. Вся его дальнейшая служба в корпусе проходила в Карсской бригаде. Он стал командиром 1-го отдела Карсской бригады в 1898 г. и на следующий год был произведен в подполковники[15]. 2 июля 1904 г. в уединенной лесной местности в окрестностях м. Ольты недалеко от границы скрытно сосредоточилась вооруженная шайка армян с намерением перейти в Турцию. Последующее дознание показало, что члены шайки были завербованы из разных мест Закавказья с марта по июль 1904 г. В числе вовлеченных в состав банды были многие жители м. Ольты и расположенного неподалеку селения Пертус, хорошо знакомые с местностью. Организатор шайки представлялся отставным штабс-капитаном артиллерии Егиевым[16]. Общая численность банды составляла до 100 человек, вооруженных трех- и четырехлинейными винтовками, револьверами и кинжалами. В снаряжение входило до 15000 боевых патронов, ручные бомбы и пироксилиновые шашки. В отчете о событиях указано, что при банде находились турецкоподданный армянский священник[17] и уволенный из Тифлисского юнкерского училища бывший юнкер Анушаван-Деланьян. Имелись также перевязочные средства, фотоаппарат, бинокли, почтовые голуби и красное знамя. Банда была обнаружена случайно. Утром 2 июля 21 человек из приданной для усиления Карсской бригады 1-й сотни 5 Кубанского пластунского батальона были отправлены безоружными в эту же местность для сбора в лесу валежника. Одна из собиравших валежник партий наткнулась на небольшую группу вооруженных армян. Пластуны подобрали несколько сот патронов и четыре заряженные бомбы, вернулись в расположение сотни и доложили о случившемся. Известие об обнаружении в приграничном лесу вооруженных лиц, точное количество которых было еще неизвестно, было передано по команде. К месту происшествия были сосредоточены все имеющиеся силы. Оказалось, что банда начала продвижение в сторону границы. Часть шайки обстреливала турецкий пограничный пикет, а часть вступила в перестрелку с чинами российского пограничного корпуса. Нападавшие кидали в солдат ручные разрывные бомбы, но все нападения на пограничников были отбиты. После подхода подкреплений банда была окружена и к концу дня уничтожена. Оказывавшие вооруженное сопротивление бандиты были перебиты. 27 убитых было найдено на русской территории, и 34 – на турецкой. 7 раненых и 14 человек, сложивших оружие, были задержаны. На турецкой стороне раненых и сдавшихся не оказалось. Один из погибших указан в отчете как турецкоподданный священник, «который с крестом в одной руке и с револьвером винтовкой маузера в другой во время перестрелки стрелял в рядового Филиппа Кошуба, но был им убит»[18]. В списке изъятого имущества фигурируют "священнический крест» и маузер. Тела убитых на русской территории были переданы старшине близлежащего поселения и похоронены. Раненые после оказания первой помощи были направлены в лазарет Карсской бригады в м. Ольты с приставлением к ним двух часовых для охраны. Задержанные злоумышленники были сданы в Ольтинскую таможню с уведомлением, что они вместе с ранеными подлежат привлечению к ответственности за вооруженное нападение на чинов пограничной стражи и вооруженное сопротивление при исполнении ими служебных обязанностей по охране границы. У пограничной стражи и казаков потерь не было, только один стражник был легко ранен. После уничтожения банды были собраны оружие и боеприпасы. Их было столько, что возникли сложности с определением места для их хранения. Об изъятии оружия и боеприпасов было доложено жандармскому офицеру в г. Карсе, который попросил сдать оружие начальнику Ольтинского округа. У начальника Ольтинского жандармского округа не оказалось помещения, подходящего для безопасного хранения оружия в таком количестве. Поэтому в итоге оружие и боеприпасы были сданы на хранение в Ольтинскую таможню. Ликвидация крупной банды расценивалась как большой успех Карсской бригады. После подведения итогов боестолкновения и анализа действий всех его участников особо отличившиеся офицеры и нижние чины были представлены к боевым наградам. Высочайшим приказом штаб-ротмистр Алексей Юганов и младший врач Николай Львов были награждены орденом Св. Станислава 3-й степени «за оказанную ими особую распорядительность 2 июля 1904 г. в перестрелке с вооруженной бандой армян»[19]. Командир Карсской бригады полковник К.Л. Ломан доносил секретным рапортом от 31 июля 1904 г., что, по агентурным сведениям, армяне хотят убить подполковника Быкова и штабс-ротмистра Юганова за их роль в ликвидации банды, и ходатайствовал о переводе этих офицеров. Штабс-ротмистр А. Юганов был переведен в отдаленный от места происшествия отдел Карсской бригады. Подполковник Ф.Ф. Быков к тому времени получил новое назначение на западной границе, но ему требовалось время для сдачи отдела, однако сдать отдел он не успел. 30 августа 1904 г. он был убит злоумышленниками в м. Ольты. После его гибели остались вдова и шестеро детей (три сына и три дочери)[20] [4, c. 80]. Прикомандированный к Карсской бригаде подполковник Скулянской бригады[21] Ф.Ф. Быков, убитый злоумышленниками, был исключен из списков ОКПС Высочайшим приказом.[22] Зверства colonel Bykoff в зарубежной периодической печати История разгрома банды 2(15) июля 1904 г. получила неожиданное освещение на страницах европейской периодики. С ноября 1900 г. в Париже издавался журнал «Pro Armenia», в редколлегию которого входили радикальные и социалистические политики и интеллектуалы Ж. Клемансо, А. Франс, Ж. Жорес, Ф. де Прессансе. 1 сентября «Pro Armenia» напечатала статью, датированную 2 (15) июля 1904 г. В статье был подробный рассказ о том, как отряд армянских революционеров собрался 30 июня (13 июля) для борьбы с турками около поселения Zartanisse (Зарданес – в русских источниках). Из статьи не ясно, на чьей территории находилось поселение. Несколько членов отряда было обнаружено русскими пограничниками. Повстанцы углубились на несколько километров от русской границы на турецкую территорию, чтобы избежать столкновения с русскими солдатами. Русские солдаты и казаки, которыми командовал Пигофф (Pigoff – авт., инициалы не известны), стали преследовать революционеров на турецкой территории. Два парламентёра, посланные к русским, были арестованы. Русские объединились с турками, чтобы убивать армян[23]. Через два дня две парижские газеты, редакторы которых были одновременно членами редакции «Pro Armenia», напечатали со ссылкой на редакцию выходившего в Женеве органа Армянской революционной федерации (АРФ) «Дрощак» заметку о чудовищном варварстве казаков. В заметке сообщалось, что отряд армянских революционеров-федаинов общей численностью 61 человек, куда входили священники, офицеры и студенты, вступил в бой с турками недалеко от русской границы. Турки были разбиты, но им на помощь пришли русские казаки под командованием Бикофф (Bikoff). Три парламентёра, посланные к русским, были ими убиты, как и большинство повстанцев. После этого казаки по приказу Бикофф собрали трупы, изуродовали их и сфотографировались на память на фоне убитых ими армян[24]. В следующем номере «Pro Armenia» продолжила рассказ о зверствах казаков, сообщив, что повстанцы под красным знаменем АРФ нанесли поражение превосходящим силам турок, однако на помощь туркам пришли сотни казаков и солдат под командованием Бикофф. Армяне не стреляли по русским. Кроме двух парламентёров, которые хотели уговорить русских отступить, к русским навстречу пошел с такой же миссией армянский священник с крестом в руках, но казаки изрешетили его пулями. Тогда руководитель повстанцев с дюжиной соратников пошел к русским с белым флагом, чтобы сдаться, но их всех убили. Казаки убивали раненых. Несколько повстанцев были взяты русскими в плен, но одного из них отдали туркам, которые его тут же зарезали. Чтобы отметить победу, турки вместе с русскими распивали коньяк, расположившись рядом с трупами убитых армян. В качестве иллюстрации была приведена «официальная русская фотография» (Рис. 1). Рис. 1. «Официальная русская фотография» Командир Бикофф на фоне убитых армян (Pro Armenia. 1904. 15 Septembre. № 94. P. 577 ; La Tribune Russe. 1904. 20 Novembre - 5 Décembre. № 22-23. P. 300 ; Le cri de Paris. 1905. 12 Février. №. 420. P. 13). Fig. 1. “Official Russian photo”. Officer Bikoff with mutilated bodies of Armenians (Pro Armenia. 1904. 15 Septembre. № 94. P. 577 ; La Tribune Russe. 1904. 20 Novembre - 5 Décembre. № 22-23. P. 300 ; Le cri de Paris. 1905. 12 Février. №. 420. P. 13). Одновременно большую статью о зверствах казаков напечатала выходившая на русском языке в Лондоне «Революционная Россия»: «После этого направляется к казакам священник-федай, высоко подняв крест. Русская пуля убивает его на полдороге. Тем не менее начальник четы приказывает своим товарищам сражаться только с турками и вовсе не стрелять в казаков. Наконец, видя безвыходное положение, начальник четы идет к казакам, подняв белый флаг и прося прекратить огонь. Но командир убивает его; таким образом русскими было убито 27 четников. Мало того, трупы убитых ночью перетащили на русскую территорию, привязав веревками за ноги. Утром можно было видеть эти трупы, но в каком они были виде?! Все оголены, ограблены, с разбитыми членами, у двух были отрезаны головы, у некоторых были выколоты глаза и т. п. Одного пленного казаки передали туркам, и те в присутствии казаков зарезали его. 12 июля чета в 100 человек, пробравшись в Турцию близ Игдыра, после жаркой битвы с турецкими войсками, возвращалась к русской границе. Недалеко от границы часть четников присела отдохнуть, вдруг сзади раздались выстрелы: то были русские казаки и русско-подданные курды. Они собрались с целью встретить армянскую чету. Несмотря на то, что армяне всячески давали знать, что с русскими они никакого дела не имеют, казаки и курды продолжали стрелять в не отвечающих на их выстрелы армян, и убили из них 16 чел. Впоследствии оказалось, что казаки заранее условились с турецкими войсками и курдами о помощи друг другу в случае появления армян». [25] Через несколько дней похожее сообщение со ссылкой на орган партии социалистов-революционеров «Революционная Россия» напечатала английская газета. В газете из-за ошибки или опечатки столкновение отряда армян с турками и казаками датировано 2 июня 1904. Было добавлено, что редакция «Революционной России» располагает несколькими официальными русскими фотографиями, иллюстрирующими эти зверства[26]. Другой лондонский еженедельник со ссылкой на публикацию в выходящей в Париже армянской газете сообщил, что, по достоверным сведениям, отряд русской армии под командованием Major Bikoff уничтожил группу армянских повстанцев на турецкой территории, а сдавшиеся русским в плен с белым флагом армяне были тут же убиты на месте. По мнению еженедельника, эта история указывает на роль России на Ближнем Востоке. Это нечто большее, чем единичный пример дикости, подтверждает худшие опасения о том, что Россия ненавидит армян, и иллюстрирует утверждение, что Россия надеется унаследовать Армению без армян.[27] Затем появились сообщения со ссылкой на «Дрощак» о том, что полковник Бикофф (Bikoff) был недавно убит за свои злодеяния[28]. Подполковника Ф.Ф. Быкова объявили полковником, поскольку это выглядело более выигрышно с пропагандистской точки зрения. «Революционная Россия» объявила, что полковник Быков был убит 31 августа по постановлению III Центрального комитета Армянской революционной федерации. Газета напомнила читателям, что Быков был убит за то, что «по предварительному уговору с начальником турецких войск, перешел через границу во главе казачьего отряда и на турецкой территории предательски напал с тылу на армянскую революционную чету. Заранее решившие сражаться только с турками, но не с русскими, четники все были перебиты без сопротивления; первыми пали их парламентеры, в том числе священник, шедший к казакам с крестом в руках. Убитые были ограблены до гола, и на обнаженных трупах казаки вместе с турками отпраздновали победу попойкой» [29]. «Pro Armenia» поместила заметку, подписанную псевдонимом Аргистис, «Русская пресса о зверствах казаков». В начале статьи приведен в кавычках текст, представленный как перевод статьи из петербургской газеты «Новое Время» от 13 сентября 1904 г. В тексте речь идет о том, что армянский пропагандистский журнал обвинил Россию в преступлениях и напечатал сфабрикованную фотографию армянских трупов. Далее Аргистис полемизирует со статьей и отвергает обвинения в подделке фотографии[30]. В номерах «Нового Времени» от 31 августа (13 сентября) и от 13 (26) сентября 1904 г. такой статьи нет. Мы здесь видим пример ложной ссылки на газету для придания всей истории большей правдоподобности, и чтобы создать впечатление, что русская пресса пытается оправдаться и скрыть злодеяния казаков. В действительности никаких сообщений в русской прессе о приграничном столкновении и убийстве Ф.Ф. Быкова не было. В октябре 1904 г. в органе английского Общества друзей русской свободы «Free Russia» появилась статья Д.В. Соскиса «Чудовищный заговор». После небольшого введения Соскис пишет, что «Free Russia» получила письмо с Кавказа, за правдивость которого редакция ручается. В «письме» описываются преступления командира Бикова (Beekov) и его подчиненных. Текст «письма» повторяет содержание статей в «Pro Armenia» и «Morning Leader». Далее Соскис добавляет новые подробности о том, что 25 июля русские казаки совместно с турками и курдами убили отряд из 100 русских армян около Игдыря. Все это часть плана России по истреблению армян. В подтверждение приводится фраза, якобы произнесенная послом России в Турции на аудиенции у турецкого султана, о том, что России нужна Армения без армян[31]. Утверждение о том, что России нужна Армения без армян Соскис взял из повести Ф.В. Волховского «Почему армяне бунтуют», где эту фразу якобы произнес «важный русский чиновник» в интервью английской газете в 1896 г[32]. В номере «Free Russia» за ноябрь 1904 г. тема зверств казаков была продолжена. Редактор «Free Russia» Грин (J.F. Green) сообщил в заметке о своем участии в конгрессе сторонников мира в октябре 1904 г. в Бостоне (США), что он воспользовался возможностью и при обсуждении резолюции конгресса об Армении рассказал участникам конгресса о зверствах казаков в Армении, о которых поведала «Free Russia»[33]. Грин входил в Исполнительный комитет Общества друзей русской свободы с 1894 г[34], членами которого были только англичане, но и русских революционеров привлекали к его работе. Целью Общества, как вспоминал летом 1917 г. Дж. Грин, была ликвидация самодержавия в России[35]. Затем к разоблачению чудовищного заговора присоединился редактор выходившего в Париже информационного бюллетеня партии социалистов-революционеров «La Tribune Russe» И.А. Рубанович[36]. Рубанович изложил историю зверств Быкова, добавив новые подробности. Число убитых армян возросло: 33 убиты русскими, 5 турками, кроме того, русские передали туркам 14 сдавшихся армян, этих несчастных турки тут же зарезали. Убитый казаками священник шел в их сторону медленно и держал большой крест высоко над головой. Рубанович развил тему распития коньяка, написав, что коньяк был куплен на деньги (крупная сумма золотом), собранные казаками с убитых армян[37]. «Tribune russe» напечатала «официальную» фотографию убитых армян (Рис. 1), пояснив, что на Кавказе у русских так принято. Тут же приведено сообщение Армянской революционной федерации (АРФ), согласно которому полковник Быков (Bykof) был убит по приказу Центрального Комитета АРФ 31 августа (13 сентября) 1904 г. Убийца Быкова не был задержан[38]. Позднее о том, что убийство Быкова было делом рук АРФ, объявил журнал «Pro Armenia»[39]. В декабре 1904 г. главный редактор «Pro Armenia» Пьер Кийар в обзоре текущих событий опять вспомнил об офицере Bykoff, который хладнокровно убивал армян. Кийар сделал вывод, что это часть политики России по отношению к нерусским народам[40]. Рассказ о преступлениях полковника Быкова пригодился в 1905 г. в качестве иллюстрации отношения России к армянам. В феврале 1905 г. «Официальный русский документ» со ссылкой на «La Tribune Russe» был напечатан в иллюстрированном журнале «Кри де Пари»[41]. (Рис. 1) В статье о трагических событиях в г. Баку в 1905 г. Пьер Кийар в очередной раз вспомнил о Быкове и сделал вывод, что эти события могут быть результатом сотрудничества царя и султана в деле истребления армян, так, как это было в истории с Быкофф [42]. Кийар, который был также членом Центрального комитета лиги защиты прав человека, выступил на митинге в г. Труа с осуждением политики России и Турции по истреблению армян. Во время выступления П. Кийар рассказал о зверствах лейтенанта Быкофф и демонстрировал фотографии, которые были воспроизведены в «Pro Armenia». Фотографии произвели большое впечатление на публику, в особенности на присутствовавших на митинге дам[43]. Убийство полковника Быкова перечислено в списке «актов возмездия» революционеров в отношении царских прислужников в выходивших на Западе изданиях о событиях в России [5, p. 324; 6, p. 117]. Отголоски сообщения о зверствах Быкова появлялись и позже. В написанной после начала младотурецкой революции для «Tribune Russe» статье о событиях на Ближнем Востоке один из главарей партии социалистов-революционеров В.М. Чернов вспомнил о том, как в Армении русские и турки вместе истребляли отряды армянских революционеров[44]. Впоследствии упоминание об убийстве полковника Быкова[45] попало в труды по истории Армянской революционной федерации [7, p. 76, 174–175]. История со зверствами полковника Быкова была частью пропагандистской кампании по дестабилизации положения в Закавказье в начале XX в. В 1904 г. всеобщее внимание в России было привлечено к событиям русско-японской войны, в которых принимали участие чины ОКПС. Публиковались приказы об исключении из списков убитых при столкновениях и о награждении отличившихся в делах с хунхузами и японцами. Стычки с хунхузами начались еще до начала войны с Японией[46]. В связи с этим представляют интерес дневниковые записи военного министра Великобритании Х. Арнольд-Форстера. В ноябре-декабре 1903 г. он обсуждал с руководством военной разведки и своего министерства план мероприятий по нанесению максимального ущерба России в контексте предстоящей русско-японской войны. В их число входила организация китайских отрядов с помощью британских офицеров для действий против России в Манчжурии. Предлагалось также действовать в Армении и организовывать внутренние беспорядки в России [47]. 22 декабря 1903г. военный министр обсуждал текущую ситуацию с министром иностранных дел лордом Г. Лэнсдауном и указал, что необходимо усилить уже существующую пропаганду в России. Военный министр также считал важным поддерживать нигилистов. Министр иностранных дел с ним согласился[48]. В апреле 1904 г. первый лорд Адмиралтейства У. Сельборн писал премьер-министру Великобритании лорду А. Бальфуру, что нужно изучить под микроскопом всю русскую границу для поиска мест воздействия. Надо разжигать любые внутренние беспорядки в России. Бальфур одобрил предложения Сельборна и добавил, что самое важное это нанести ущерб русским финансам, которые в любом случае будут серьезно ослаблены в результате войны[49]. Кавказ был одним из регионов противостояния России и Великобритании в конце XIX – начале XX в. [8, с. 205–207]. Консул Великобритании в Батуме П. Стивенс получал специальные выплаты для сбора разведывательных данных по Закавказью, включая Баку. Стивенс переписывался с Лондоном напрямую, минуя посольство в Петербурге. В 1904 г. сумма, выделяемая Стивенсу на эти цели, была удвоена [9, p. 187–189]. В изданиях партии социалистов-революционеров Армения фигурировала в числе порабощенных русским самодержавием стран[50]. В социалистическом журнале «Народное Дело» связанный с английским Обществом друзей русской свободы Ф.В. Волховский напечатал пропагандистскую мини-повесть «Почему армяне бунтуют»[51]. Первоначальное содержание повести Волховский серьезно переработал после получения замечаний от Д.В. Соскиса. Соскис отмечал, что тема очень важная, но необходимо исправить недостатки: «Мне кажется, что описания ужасных зверств курдов здесь неуместны. Вообще о положении армян в Турции нужно писать лишь в общих чертах, избегая всяких иллюстраций и деталей. Не наша обязанность наполнять нашу агитационную литературу кровавыми рассказами о преступлениях других правительств и народов. Об этом заботится “патриотическая” пресса»[52]. В написанной псевдонародным языком повести подробно рассказывается о том, как самодержавие притесняет и обижает армян на Кавказе: «Царь и его правительство, в союзе с турецким султаном Абдул-Гамидом стараются совершенно уничтожить весь армянский народ. И ведь это сущая правда»[53]. Повесть была вскоре выпущена отдельной брошюрой. Ее рекламировали другие революционные издания[54]. Положительно характеризует это произведение Волховского современный биограф Волховского, подчеркивая, что Волховский поддерживал самоопределение угнетенных Россией народов [10, p. 208–209]. Армянские революционеры были связаны с английским Обществом друзей русской свободы и партией социалистов-революционеров. Сообщения о разгроме банды около турецкой границы и об убийстве Быкова появились в западной и русской диссидентской прессе оперативно и с точной локализацией и хронологией. Это показывает, что в Лондоне и Париже были в курсе происходящего в Закавказье. Один из основателей армянской социал-демократической партии «Гнчак» А.В. Назарбекян сотрудничал с Ф.В. Волховским и Л.Э. Шишко[55]. Некто Иоаннисянц писал Ф.В. Волховскому, что социалисты-революционеры могут вполне рассчитывать на содействие армянских революционеров на Кавказе[56]. В 1902 г. АРФ начала активную террористическую и диверсионную деятельность в Закавказье. Значительную часть бандитов составляли армяне, которые были приняты в России в 1901 г. как беженцы из Турции. На съездах АРФ в 1901 и 1904 гг. в Болгарии (г. Пловдив и г. София) было объявлено, что революционная деятельность распространяется на территорию России. Жертвами бандитов были не только представители русской администрации, но и «предатели» из армян. Для грабежей использовался специальный эвфемизм «налог на освобождение Родины». Только в Карсской области в 1904 г. насчитывалась 121 группа членов АРФ [11, p. 604–605; 12, p. 32–33; 13, p. 23–24]. В феврале 1904 г. «Дейли Телеграф» объявила, что армяне выпустили прокламацию с призывом к всеобщей забастовке[57]. Важным было показательное убийство видного московского банкира армянского происхождения Исаака Исааковича Джамгарова[58]. В 1900 г., когда Джамгаров был в Ницце, представители АРФ обратились к нему и потребовали денег [11, p. 604–605]. В сентябре 1902 г. Джамгаров приехал в родной г. Шуша[59] на торжественное открытие больницы, построенной на его деньги. Там его похитили бандиты и потребовали у него 100,000 рублей от имени армянского заграничного революционного комитета «на общее дело». И. Джамгарову удалось предупредить полицию. Была устроена засада и при имитации передачи денег двое революционеров были арестованы[60]. После этого И.И. Джамгаров вернулся в Москву и забыл об этом происшествии, посчитав его проявлением местного колорита. Однако, в Москву к И. Джамгарову подослали убийцу, который зарезал его воскресенье 15 декабря 1902 г. на паперти армянской церкви в Армянском переулке во время службы. Убийце не удалось скрыться. Следствие установило, что убийца был членом армянской революционной организации, участвовал в повстанческой деятельности против турок в Македонии. Убийство Джамгарова было следствием его отказа вымогателям в Шуше в сентябре 1902 г. На суде брат Джамгарова показал, что покойный полагал, что его хорошо известная благотворительность послужит ему защитой[61]. Значение убийства И. Джамгарова было осознано не сразу. В 1904 г. обозреватель «Московских Ведомостей» отметил, что революционерам не хватает денег, получаемых из-за границы, и они вымогают деньги у богатых людей и убивают их в случае отказа, приведя в пример в ряду других убийство Джамгарова[62]. Гибель московского банкира армянского происхождения произвела должный эффект. Не следует удивляться, что в 1905 г. в безопасной кладовой банкирского дома Джамгаровых в Москве, в стальном ящике, арендованном неизвестным лицом, было найдено несколько разрывных бомб[63]. «La Tribune Russe» напечатала призыв АРФ к армянам России о борьбе с русской тиранией и о поражении России в войне с Японией [64]. На митинге в поддержку Армении в Париже в феврале 1903 г. среди выступавших были Ф. де Прессенсе и Ж. Жорес. Выступавшие отмечали, что турки лучше, чем казаки [65]. О том, что «русские, совместно с турками, воюют против армян и лишают армян церквей, школ и собственности», писал под псевдонимом корреспондент «Дейли Телеграф» в России Э. Диллон[66]. Сюжет о том, как русские и турки совместно убивают армян, был популярен в пропаганде. Парижский сатирический еженедельник левых взглядов “L’Assiette au Beurre” в ноябре 1905 г. выпустил специальный номер, посвященный России, в котором помещена карикатура «Два ангела-хранителя Армении» (Рис. 2). Рис. 2. «Два ангела-хранителя Армении» (L’Assiette au Beurre. 1905. 11 Novembre. № 241. P. 525). Fig. 2. Two angels guardians of Armenia (L’Assiette au Beurre. 1905. 11 Novembre. № 241. P. 525). Заключение Тезис о том, что Россия проводила на территории областей, присоединенных по итогам русско-турецкой войны 1877–1878 гг. политику «Армении без армян», встречается в современной литературе как положение, не требующее доказательств [14, p. 20]. В 1904 г. чины Карсской бригады ОКПС с честью несли возложенные на них обязанности по охране государственной границы и пресечению всех попыток контрабанды и бандитизма. Активность бандформирований, которые пересекали русско-турецкую границу, потребовала привлечения дополнительных воинских соединений, необходимых для прикрытия границы. В условиях русско-японской войны это означало отвлечение сил и средств, которые не могли быть направлены на театр войны с Японией. Помимо этого, следовало избегать ухудшения отношений с Турцией, с которой Россия не находилась в состоянии войны. Большим достижением Карсской бригады была ликвидация крупной банды злоумышленников 2 июля 1904 г. без потерь личного состава. Руководивший боестолкновением начальник 1-го отдела Карсской бригады подполковник Ф.Ф. Быков был впоследствии убит. Дело на турецкой границе было одним из эпизодов дестабилизации обстановки в Закавказье. Параллельно проводилась пропагандистская кампания, направленная на дискредитацию России и служившая поощрением диверсионно-подрывной деятельности революционеров. В пропагандистских целях диссидентские социалистические издания обвиняли Россию совместно с Турцией в общем стремлении к истреблению армян. Ликвидация банды 2/15 июля 1904 г. на страницах западной прессы и русских диссидентских изданий была представлена как очередное преступление казаков. Были сфабрикованы фотографии, представленные публике как «официальные русские фотографии». Подполковника Ф.Ф. Быкова 10.48612/rg/RGW.28.4.12 93/94 border control Kars brigade Armenia Dashnaktsutyun terror propaganda fake photographs https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.13/ 12__kremenetskiy_k_v__193-210.pdf

CNF RUS 211-221 0000-0003-3410-3430 Northeastern State University Ponkratova Irina ponkratova1@yandex.ru

Magadan, Russia

Cultural Interaction in Eurasia in Modern Times (Materials VII (XXIII) All-Russian Archaeological Congress) VII (XXIII) The All-Russian Archaeological Congress was held in October 2025. At the Congress, scientists discussed research in various scientific fields. In particular, in the section "Cultural interaction in Eurasia in modern times", reports were devoted to the archaeology of modern times. The geography of the section participants was represented by the cities of Moscow, Novosibirsk, Tomsk, Omsk, Krasnoyarsk, Surgut, Rostov-na-Donu, Voronezh, Zaraysk, Ufa, Pskov, Tula, Yakutsk, Magadan, Azov, Lipetsk, Yoshkar-Ola, Tyumen, Yekaterinburg, Chelyabinsk, Khanty-Mansiysk, Barnaul, etc. The issues of identification and protection of archaeological sites, methods of their study and new discoveries were discussed. The work of the section participants demonstrated the commonality of approaches aimed at strengthening cooperation between Russian scientists in the field of studying the historical and cultural heritage of Russian settlements, prisons and cities. The research results presented at the section are of great scientific and practical importance for developing a common strategy for the preservation and popularization of Russia's cultural and historical heritage. The congress was organized by Siberian Federal University (Krasnoyarsk) and leading institutes of the Russian Academy of Sciences. The event was supported by the Ministry of Science and Higher Education of the Russian Federation, the Governor of the Krasnoyarsk Territory and other organizations. Ключевыми событиями в отечественной археологии, начиная со второй половины XIX в., являются всероссийские археологические съезды, которые в настоящее время собираются каждые три года в различных городах России. Их цель – обмен опытом, знакомство с результатами исследований коллег, расширение научного сотрудничества и его координации и пр. Обсуждаются проблемы, связанные как с региональными исследованиями, так и с открытиями всероссийского масштаба, имеющими значение для понимания геополитической ситуации в древности в евразийском контексте. VII (XXIII) Всероссийский археологический съезд состоялся 6–10 октября 2025 г. в г. Красноярске. Его организаторами стали Институт археологии РАН (г. Москва), Институт археологии и этнографии СО РАН (г. Новосибирск), Институт истории материальной культуры РАН (г. Санкт-Петербург). Инициатором проведения очередного Всероссийского археологического съезда стал Сибирский федеральный университет (г. Красноярск)[1]. На один из главных научных форумов года собрались ученые из разных городов России. Съезд собрал более 550 участников, представляющих 156 организаций из 68 населенных пунктов различных субъектов РФ: академические научные учреждения, высшие учебные заведения, музеи, органы охраны памятников истории и культуры и другие структуры. Участниками съезда обсуждено 475 научных докладов в очном формате и 83 в дистанционном формате. В рамках съезда работали 18 секций и 5 круглых столов, на которых обсуждались актуальные проблемы и новейшие открытия археологии – от каменного века до нового времени – полученные на основе междисциплинарных исследований[2]. На секции «Культурное взаимодействие в Евразии в новое время»[3] было заслушано 49 докладов 64 участников из Москвы, Новосибирска, Томска, Омска, Красноярска, Сургута, Ростова-на-Дону, Воронежа, Зарайска, Уфы, Пскова, Тулы, Якутска, Магадана, Азова, Липецка, Йошкар-Ола, Тюмени, Екатеринбурга, Челябинска, Ханты-Мансийска, Барнаула и др. (рис. 1). Руководили секцией В.В. Седов (Институт археологии РАН, Москва), М.П. Чёрная (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Томск; Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск) (рис.2), Л.В. Татаурова Лариса Вениаминовна (Институт археологии и этнографии СО РАН, Омск). Большая часть докладов была посвящена новым открытиям регионального значения. Проблематика исследований была сфокусирована вокруг археологических материалов и их значения для: Реконструкции истории освоения русскими первопроходцами бескрайних евразийских просторов; Материалов, связанных с историей и обустройством русских монастырей и особенностями культуры населения, проживающего в их окрестностях; Характеристики материальной культуры, ремесел и социальных сторон жизни населения острогов, поселений и слобод; Понимания особенностей жизни населения в новое время на территории Сибири Возможности использования новых методов исследований археологических материалов с применением современных технологий и общих вопросов археологических исследований памятников нового времени. Рис. 1. Участники секции «Культурное взаимодействие в Евразии в новое время», 09.10.2025 г. Fig. 1. Participants of the section "Cultural Interaction in Eurasia in Modern Times", 09.10.2025. 1. Археологические свидетельства освоения евразийского пространства Например, С.В. Очеретина, С.И. Милованов, И.С. Аникин (Институт археологии РАН, Москва) подвели итоги исследований городища «Городок» – крепости-осад XV – начала XVI вв. на территории Нижнего Новгорода. В результате работ, которые проводились в 2022 г., исследователями были обнаружены и изучены остатки укреплений, исследована застройка и пространственная организация городища, собрана коллекция индивидуальных находок, насчитывающая около 3000 предметов, всесторонне характеризующая материальную культуру населения небольшой крепости. А.Л. Бойко (Музей истории города Ростова-на-Дону, Ростов-на-Дону) представил историю археологического изучения Нижнедонских казачьих городков, которые были известны дипломатам и военным еще с XIX в., но достаточно поздно стали объектом научного интереса и археологических исследований. Их учет велся с XIX в., а полноценные археологические раскопки – с 1950 г. С 1952 по 1972 г. Основной исследовательской задачей автора были поиски Кагальницкого городка ‒ столицы и места пленения С. Разина, предводителя крестьянской войны 1667‒1671 гг. События XVII‒XVIII вв. в Северо-Восточном Приазовье стали важным этапом русско-турецких войн XVI‒XX вв. С 1695 г. здесь возникают русские укрепления. Для строительства и реконструкции крепостей из губерний России переселяются «работные люди», которые вместе с гарнизонами крепостей и их семьями составили население слобод и форштадтов. Высокая смертность стала причиной появления многочисленных некрополей. Об этом шла речь в совместном докладе А.Л. Бойко и О.Ю. Толубаевой «Православные некрополи крепостей и поселений Северо-Восточного Приазовья в конце XVII – начале XIX вв.». Используя материалы археологических памятников Тюменской, Томской, Кемеровской областей, М.П. Чёрная (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Томск; Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск) рассказала об освоении Западной Сибири в контексте создания и функционирования систем поселений. Доклад Г.П. Визгалова (Сургутский государственный университет, Сургут) был посвящен итогам и перспективам изучения памятников русской археологии на Крайнем Севере Сибири. Он отметил, что археологические исследования первых русских поселений на Крайнем Севере Сибири имеют колоссальное научно-политическое значение. Итогами археологических исследований стали данные о материальной культуре и архитектуре русских на Севере. Но, к сожалению, из сотни населенных мест археологическими памятниками являются лишь немногие. Перспективны раскопки новых памятников, а также антропологические и палеоэкологические исследования. Совместный доклад А.П. Бородовского (Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск) и П.В. Чибышева (Независимый исследователь, Омск) был посвящен итогам исследования северного участка Иртышской оборонительной линии Российской империи первой четверти XVIII в. Исследования проводились в Черлакском районе Омской области и позволили выявить известные по письменным и картографическим источникам оборонительные сооружения (редуты) и средства связи между ними (маяки). О поисках и местоположении Кунгупского острога сообщалось в докладе Е.В. Барсукова, М.П. Чёрной (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Томск; Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск). 2. Русские монастыри как новые центры формирования поселенческой культуры Доклад А.В. Энговатовой (Институт археологии РАН, Москва) был посвящен результатам спасательных исследований Института археологии АН в Троице-Сергиевой лавре. В 2021–2024 гг. спасательные работы в Троице-Сергиевой лавре проводились при реконструкции инженерных сетей. Выявлены временные жилища, связанные с осадой монастыря 1608–1610 гг., где обнаружены предметы быта, воинского снаряжения, датируемые нумизматическими находками. Исследованы участки некрополя XV–XVII вв., житницы. В презентации к докладу были представлены находки изразцов XVII–XIX вв., архитектурных деталей, изделий из кожи и дерева. Продолжила тему «церковной археологии» А.А. Максимова (Институт археологии РАН, Москва), которая сообщила, что ходе археологических работ в 2017–2018 гг. в Новодевичьем монастыре были раскрыты наземные деревянные постройки XVII в., которые формировали единый двор-усадьбу с характерной планировкой «глаголем». Д.Р. Скулкин (Национальный музей Республики Марий Эл им. Т. Евсеева, Йошкар-Ола) осветил результаты исследования 2024 г. Спасо-Юнгинскиго монастыря, который ранее не исследовался археологическими методами. В 2024 г. проведены археологические разведочные работы на территории Горномарийского района РМЭ с целью установления границ территории памятника археологии для включения его в реестр объектов культурного наследия. 3. Материальная культура, ремесла и социальные характеристики населения нового времени Л.И. Маслихова (Воронежский государственный технический университет, Воронеж) наметила перспективы изучения объекта археологического наследия «Культурный слой г. Воронежа» (на примере усадьбы «Дом Вигеля»). Она сообщила, что археологическое изучение культурного слоя г. Воронежа активно проводится с 2015 г., что позволило существенно расширить и конкретизировать информацию письменных источников и картографических материалов, локализующих дату объекта периодом XVI–XX вв. н.э. Об исследованиях Новодевичьей слободы и археологии других иноземных слобод XVII в. в Москве рассказали Л.А. Беляев и С.Б. Григорян (Институт археологии РАН, Москва). Так, исследования (2010–2020-е гг.) Новодевичьего монастыря и окружающей его слободы в Москве показали компактное проживание здесь выходцев из Западной Руси. В Москве имеются иноземные анклавы – Мещанская и Немецкая слободы (Кукуй) и другие. Они отмечены в ландшафте кладбищами христиан-иноверцев. Авторы считают, что исследования этих объектов перспективны. В докладе И.В. Сальниковой (Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск) были представлены результаты изучения «казацких» крестов-тельников из археологических памятников Нового времени Новосибирской области. С привлечением информации об аналогичных крестах из Государственного каталога музейного фонда РФ автором было установлено наличие предметов, соответствующих по размерам «казацким» крестам. Были выявлены типы изделий, проведен количественный анализ, определена их географическая локализация. Ввозимым из Европы в Россию счетным жетонам – одним из наиболее интересных видов артефактов в археологических коллекциях Нового времени был посвящен доклад Е.Н. Соловьёвой (Арктический НИЦ Республики Саха (Якутия), Якутск; Институт археологии и этнографии СО РАН, Новосибирск). Из центральной России в Сибирь, а затем в Якутию жетоны попадали с первыми русскими землепроходцами. В материалах первых русских поселений на территории Якутии находки жетонов немногочисленны, тем не менее, их наличие является убедительным свидетельством интенсивных торгово-экономических отношений в регионе. А.Н. Прокопьева (Институт гуманитарных исследований и проблем малочисленных народов Севера СО РАН, Якутск) представила доклад о положении женщины в социальной иерархии якутского общества XVII–XVIII вв. по данным погребальных памятников. Презентация находок, в числе которых как минимум четыре слоя одежды (рубашка, платье-пальто, нарядная одежда, меховая шуба и пр.) свидетельствует о достаточно высоком статусе якутских представительниц прекрасного пола. Типы и строительные приемы в создании жилых комплексов русского населения Западной Сибири XVII–XVIII вв. проанализированы в докладе Л.В. Татауровой (Омская лаборатория Института археологии и этнографии СО РАН, Омск). Этнографическая информация из письменных источников была проверена на археологических материалах. Сделан вывод, что все типы жилищ были известны в Сибири с начала XVII в., в городах преобладали одностопные, в деревне трехчастные связи. Изменения в XVIII в. проявились в увеличении их площади, появлении погребов-подклетов. Декоративное оформление русских мужских одежд XVI–XVII вв. по археологическим данным было представлено в докладе И.И. Елкиной (Институт археологии РАН, Москва). По ее мнению, немногочисленные сведения о декоративном оформлении русских мужских одежд XVI–XVII вв. существенно дополнены археологическими находками. Благодаря комплексному изучению остатков одежд из раскопок на территориях европейской части России и Сибири, были получены важные данные по орнаментике, способам исполнения и расположению декоративных элементов на рубахах и верхней мужской одежде. Материалам, позволяющим охарактеризовать текстильную культуру населения, проживавшего на северных территориях Западной Сибири в конце XV–XIX вв. был посвящен доклад Ю.А. Сенюриной (ООО «Научно-исследовательский проектно-изыскательский этноархеологический центр», Ханты-Мансийск). Анализ фрагментов археологических тканей, технологий их изготовления позволил автору реконструировать все технологические процессы, связанные с производством текстильных изделий, начиная от выращивания сырья до ремонта готовых изделий. По выделенным параметрам стало возможно охарактеризовать текстильную культуру у населения, проживавшего на северных территориях Западной Сибири в конце XV–XIX вв. Надо отметить, что доклад Ю.А. Сенюриной имеет не только региональное значение, но и является хорошим примером опыта методики изучения артефактов. Развитие ремесленного производства в русских сибирских городах в конце XVI–XVII вв. прослежено в сообщении С.Ф. Татаурова (Омская лаборатория Института археологии и этнографии СО РАН, Омск). Отмечено, что оно оказало существенное влияние на заселение и хозяйственное освоение региона. Археологические исследования позволили автору проиллюстрировать письменные источники, показать развитие отдельных ремесленных занятий, выделить производственные площадки и установить время их функционирования, определить наборы инструментов мастеров. В докладе К.О. Базарной (Омская лаборатория Института археологии и этнографии СО РАН, Омск) был представлен технико-технологический и морфологический анализ керамики из сельских русских памятников Тарского Прииртышья XVII–XVIII вв. и сравнение полученных данных с керамикой Тарской крепости. Было выявлено три хронологических периода, на протяжении которых технологические признаки оставались относительно стабильными. Сообщение М.В. Вдовенковой (Сибирский федеральный университет, Красноярск) было посвящено атрибуции и описанию исторического контекста находки при раскопках Красноярского острога в 2024 г. дна фарфоровой чаши с китайским клеймом. Выяснилось, что клеймо принадлежит фарфоровому производству округа Цзиндэчжень и датируется 1796–1820 гг. Этот материал имеет значение для научного осмысления культурного слоя памятника, и является индикатором торговых и культурных отношений России и Китая в Новое время. Доклад И.Ю. Понкратовой (Северо-Восточный государственный университет, Магадан) (рис. 2), О.С. Тупахиной (Научный центр изучения Арктики, Салехард), С.В. Батаршева (ООО «Научно-производственный центр историко-культурной экспертизы», Владивосток), Л.С. Лебедевой, А.А. Иванова (Северо-Восточный государственный университет, Магадан) был посвящен косторезному искусству коряков (на примере изучения артефактов и археологической коллекции ОКН «Город Гижигинск»). Полученная при раскопках ОКН «Город Гижигинск» и датируемая концом XVIII – началом XIX вв. коллекция миниатюрных фигурок свидетельствует о том, что и коряки мастерски владели приемами изготовления предметов из кости. Изделия могли изображать мифологических персонажей и/или использоваться в качестве амулетов. Рис. 2. И.Ю. Понкратова с совместным докладом о косторезном искусстве коряков (на примере изучения артефактов и археологической коллекции ОКН «Город Гижигинск»), 08.10.2025 г. Fig. 2. I.Y. Ponkratova with a joint report on the bone-cutting art of the Koryaks (on the example of studying artifacts and the archaeological collection of the Cultural heritage Site "Gizhiginsk City "), 08.10.2025. 4. «Новое» население Сибири: археология и антропология Остеологическая характеристика населения г. Красноярска (XVII – начала XX вв.) была представлена в докладе Е.С. Рейс (АНО «Археологическое исследование Сибири», Красноярск). Результаты анализа скелетов подтвердили зафиксированный историческими сведениями факт, что первопоселенцами Красноярска были мигранты из западных, центральных и северных районов России. Н.Е. Чалых и И.А. Козмирчук (ООО «Экспедиция», Липецк) охарактеризовали мужские погребения грунтового могильника конца XVII–XVIII в. у с. Левжа (Республика Мордовия). Новые данные по краниологии населения Томска приведены в совместном докладе А.В. Дедик (Сибирский федеральный университет, Красноярск), Д.В. Пежемского (НИИ и Музей антропологии им. Н. Анучина Московского государственного университета им. М. В. Ломоносова, Москва) и М.П. Рыкун (Национальный исследовательский Томский государственный университет, Томск). На основе известных и новых материалов был проанализирован индивидуальный и межгрупповой уровень изменчивости. Установлено, что томичи относятся к среднеевропейскому антропологическому типу, однако представляют собой сложную систему популяций, часть из которых, соседствуя в одном городе, не образуют общих кругов брачных связей. 5. Общие вопросы и новые методы исследований С.В. Горохов (Новосибирский исследовательский национальный государственный университет, Новосибирск) наметил проблемы современного этапа развития русской археологии в Сибири и на Дальнем Востоке, в том числе возросший в настоящее время интерес к этому периоду и необходимость совершенствования методики изучения объектов Нового времени. А.П. Корчагин (Центр креативных индустрий, Новосибирск) представил историю появления термина «промышленная археология» и привел примеры таких объектов на территории Верхнего Приобья (Новосибирская область и Алтайский край) функционировавших в XVIII–XIX вв. Н.Е. Горлышкин (ФИЦ угля и углехимии СО РАН, Кемерово) сообщил о проблеме привлечения археологических методов при изучении ранних этапов освоения русским населением Кузнецкой котловины в XVII–XVIII вв. По его мнению, важнейшей задачей археологии Нового времени является выделение в регионе новых перспективных областей исследований. В связи с этим актуально изучение «исчезнувших» поселений, русских деревень, не зафиксированных письменно, комплексов коренного населения, которое повысит роль археологии в реконструкции русского освоения региона. Связи применения геологических методов при реконструкции местонахождения Тункинского острога посвящен доклад Л.А. Аболиной (Независимый исследователь, Култук, Иркутская обл.) и М.В. Рычкова (ООО AMG PROGEKT, Екатеринбург). Тункинский острог был одним из важнейших оборонных постов на подходах к Иркутску со стороны Китайской Монголии. Авторы сообщили, что, в связи с неотектоническими процессами острог несколько раз перестраивался и менял свое расположение и, несмотря на важную историческую роль, острог до сих пор не исследован. Опыт применения дендрохронологического анализа для изучения древесных остатков археологических комплексов был представлен в докладах З.Ю. Жарникова, М.О. Филатовой, В.С. Мыглан, В.В. Баринова, А.В. Тайник, Н.В. Рыгаловой, И.В. Сальниковой, С.В. Колонцова, В.В. Дзюбы. Для датирования объектов Нового времени использование дендрохронологического анализа с учетом новых технологий достаточно перспективно. Особо был отмечен доклад И.В. Анохина (АНО НИЦ современной истории, Москва; Институт археологии РАН, Москва) посвященный современному состоянию и проблемам формирования археологии Великой отечественной войны. Автор поставил проблему о том, что памятники истории конфликтов Нового и Новейшего времени века долго не рассматривались фундаментальной наукой как объекты археологического исследования и, соответственно, как источники. Научным сообществом поддержан вывод о необходимости включения полей сражений Великой Отечественной войны в область академических исследований современной археологии. Часть научных сообщений были представлены в формате видео и стендового докладов (Т.О. Галкин, И.С. Простяков, К.Н. Фомин, И.Б. Маркина, О.Н. Глазунова, М.С. Яковчик, Ю. В. Степанова, А.В. Федорович, К.Ю. Куприкова, А.П. Бужилова). Рассматривались новые открытия, обсуждались новые подходы к изучению материалов археологических коллекций и пр. Рис. 3. Участники Всероссийского съезда с академиком РАН А.П. Деревянко в Конгресс-холле Сибирского Федерального университета, г. Красноярск, 07.10.2025 г. 3. Participants of the Russian Congress with Academician of the Russian Academy of Sciences A.P. Derevyanko in the Congress Hall of the Siberian Federal University, Krasnoyarsk, 07.10.2025. В заключение работы секции состоялась дискуссия, на которой участники форума отметили безусловную значимость подобного мероприятия для определения наиболее оптимальных методик исследования объектов Нового времени, изучения и сохранения историчного наследия в евразийском пространстве. Съезд собрал не только коллег, но и друзей, чьи интересы объединены общим делом (рис. 3). Для гостей форума была организована экскурсионная программа, которая позволила познакомиться с историей города, увидеть непосредственно археологические раскопки, которые проводятся в настоящее время. В периоды работы съезда на выставках Сибирского федерального университета можно было ознакомиться с уникальными артефактами. В резолюции съезда отмечено, что проведение Всероссийского съезда продемонстрировало тот факт, что «археологическое наследие России гораздо объемнее, богаче и разнообразнее, чем считалось даже пару десятилетий назад, когда возродилась практика организации этого мероприятия. Широкая панорама культурного ландшафта и исторических процессов, которая могла быть представлена лишь на форуме национального масштаба, позволила подтвердить мировое значение археологического наследия России, его высокий потенциал для укрепления культурной идентичности и фундаментальных духовно-нравственных основ государства»[4]. Проведение следующего Всероссийского археологического съезда запланировано в 2028 г. в г.Екатеринбурге на базе Института истории и археологии Уральского отделения РАН. [1] VII (XXIII) Всероссийский Археологический Съезд: [сайт]. URL: https://vas.sfu-kras.ru/ (дата обращения: 04.11.2025). [2] Резолюция VII (XXIII) Всероссийского археологического съезда г. Красноярск 10 октября 2025 г. // VII (XXIII) Всероссийский Археологический Съезд: [сайт]. URL: https://vas.sfu-kras.ru/uploads/Rezolyucziya_VII_XXIII_VAS_v_g_Krasnoyarske_ITOGOVA_Ya_7f634f9eff.pdf (дата обращения: 14.11.2025). [3] Труды VII (XXIII) Всероссийского археологического съезда: в 3 т. Т. III. Красноярск, 6–10 октября 2025 г. / отв. ред.: А. П. Деревянко, Н. А. Макаров, А. В. Поляков, П. В. Мандрыка. Красноярск: Сиб. федер. ун-т, 2025. 576 с. [4] Резолюция VII (XXIII) Всероссийского археологического съезда г. Красноярск 10 октября 2025 г. // VII (XXIII) Всероссийский Археологический Съезд: [сайт]. URL: https://vas.sfu-kras.ru/uploads/Rezolyucziya_VII_XXIII_VAS_v_g_Krasnoyarske_ITOGOVA_Ya_7f634f9eff.pdf (дата обращения: 14.11.2025). 10.48612/rg/RGW.28.4.13 902+39+575+55+338.482.224 scientific forum discussions history of Russian cities central Russia Siberia Yakutia Far East problems of protection of facilities research methodology https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.34.14/ 13__ponkratova_i_yu__211-221.pdf