2304-9472; e-ISSN: 2949-3501 28 2 2025 1-187

RAR RUS 7-17 000458979100066 57206727921 0000-0001-7280-6466 Peter the Great St.Petersburg Polytechnic University Bahturidze Zeinab bahtur_zz@spbstu.ru 23389974500 0000-0001-7545-6676 Institute of Oriental Studies by R.B. Suleimenova Kojirova Svetlana s.kozhirova@yandex.ru

Almaty, Republic of Kazakhstan

0000-0001-7545-6676 Shurunova Eugenia eshurunova@mail.ru Stages of Development of Russian-Chinese Trade and Economic Relations Introduction. Russia and China have a long history of cooperation, which consists of both periods of rapprochement and periods of cooling. The relevance of the chosen topic is determined by the fact that today the countries actively interact in a wide range of areas, one of which is the trade and economic sphere. The process of establishing trade relations between Russia and China has its roots in the distant past. The purpose of the study is to identify and characterize the stages of development of Russian-Chinese trade and economic relations. Materials and methods. The information basis of the study was scientific publications, official documents of Russian-Chinese relations. The research was based on scientific publications, official documents of Russian-Chinese relations XVII–XXI centuries. The results obtained through retrospective analysis made it possible to analyze the history of Russian-Chinese trade and economic relations, and the analytical generalization of historical and political science material contributed to the identification of the general trend of trade relations between the two countries. Results. Based on the established historical experience, having identified its patterns, it became possible to draw certain conclusions about the current state and development of Russian-Chinese trade and economic relations. Chinese wisdom says: "When you drink water, remember the source – look back at the path, you have traveled". The conducted historical and political analysis of trade and economic relations will allow new researchers to identify the main areas and prospects of interest of the People's Republic of China in trade relations with the Russian Federation. Discussion. The conducted analysis allows us to conclude that historical facts confirm the dual nature of Russian-Chinese relations. In historical retrospect, we can note the problems of trade and economic relations that exist today. The problem of transportation due to the remoteness of the central regions of Russia from China, the dependence of trade on the internal state of states, the influence of external economic factors. Conclusion. After each period of tension in trade and economic relations between Russia and China, both states sought to find a compromise and come to the harmonization of relations. The following stages of trade and economic relations between the countries can be distinguished: pre-revolutionary, soviet period and the modern stage. Historically, Russian-Chinese trade and economic cooperation has been built on the principles of friendship and mutual understanding, which gives reason to speak about the possibility of further positive trends in this direction. 10.48612/RG/RGW.28.2.1 327 Russia China trade and economic relations stages of economic cooperation history of Russian-Chinese interactions https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.1/ 1_-Bahturidze-Z_Z_%2C-Kozhirova-S_B_%2C-Shurunova-E_V_-7-17.pdf

RAR RUS 18-34 0000-0003-1528-2533 Asadov Murad muradasadov@bsu.edu.az

Baku, Republic of Azerbaijan

Caspian Sea's Geopolitical Position. Collaboration and Competition Introduction. Since the collapse of the USSR, geopolitical games around the Caspian Sea basin have further intensified interest in the region. Despite periodic brief lulls in the rivalry between the world's superpowers over this territory, tensions have always been present. Strategic cooperation has been made possible by the ongoing geopolitical games over the legal status of the Caspian Sea. As a result, the governments of the Caspian littoral states are increasing their efforts to reach a consensus on the legal status of the Caspian Sea, due to the global growth in demand for energy resources. The aim of the study is to characterize the position of dominance and use of energy resources of the Caspian Sea as the most important elements of geopolitical struggle. Materials and Methods. International official documents, positions of state leaders, current events have been analyzed. The methodological basis of the research was the study of regional dynamics, considering shifts in foreign policy and the involvement of actors from outside the region. The article also identifies the main principles of multilateral participation of regional governments as well as their priority in decision-making on the main directions of the region's development and issues related to the legal status of the Caspian Sea. Results. The launch of new infrastructure projects and the development of international platforms for interaction have led to the emergence of new trends with marked differences in recent years, which has shown the dynamics of the processes taking place in the Caspian Sea region. Issues, related to gas and oil transport routes have been the main manifestation of the competition between Russia and the West for the region's energy resources. It is obvious that the states of the Caspian basin and the South Caucasus are developing the foreign security policy. Conclusion. The independence of new states after the collapse of the Soviet Union led to a reassessment of the legal status of the Caspian Sea. This raised the question of how to use the Caspian Sea to define the borders of the littoral states. Having studied all the different points of view and approaches to resolving this issue, it can be concluded that since the Caspian Sea is an international lake, its legal system should be based on the idea of its division into national segments. 10.48612/RG/RGW.28.2.2 32(327) Russia; Azerbaijan; Caspian Basin; Energy Politics; Geopolitics; International Law https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.2/ 2_-Asadov-M_-18-34.pdf

RAR RUS 35-54 0000-0002-7825-1147 Moscow State Institute of International Relations MFA of Russia. Barabanov Oleg ev.naumova@my.mgimo.ru

Moscow, Russia

0009-0005-1275-4883 Naumova Evgenia ev.naumova@my.mgimo.ru Modern Armed Conflict: The Evolution and Impact of Unmanned Aerial Vehicles Introduction. Modern armed conflict is undergoing significant changes. Unmanned aerial vehicles (UAV) have become one of the impulses of such changes. The article examines the evolution of military UAV in modern armed conflicts and the adaptation of civilian drones for military needs. The study considered the use of unmanned technologies in the asymmetric conflicts of the United States, the conflict in Nagorno-Karabakh in 2020 and during the Special Military Operation in Ukraine. The article analyzes their impact on the tactics of military operations, the ability to change approaches to planning and conducting operations, what new challenges and threats this creates for the military, politicians and society as a whole. The relevance of the article is due to the increased importance of unmanned aerial technologies in armed conflicts and the rapid changes in unmanned technologies themselves. Materials and methods. The content analysis method allows us to identify and summarize the practice of using UAV. The comparative method is used to compare the experience of using, firstly, unmanned technologies in asymmetric conflicts and in special military operations in Ukraine, and secondly, commercial unmanned vehicles adapted for military needs, and FPV drones are compared – an innovation of the current conflict. Using this method, the general and specific characteristics of unmanned aerial vehicles and the experience of their use were highlighted. The article is based on a set of materials, including theoretical works investigating the evolution of armed conflicts in the context of a changing system of international relations (late XX – early XXI centuries); analytical materials on the operational and tactical use of unmanned systems in modern military campaigns; empirical data verified by methods of OSINT analysis: reports of monitoring groups, official summaries of the Ministry of Defense, media documentation of military operations. Results. Unmanned aerial vehicles have changed the armed conflict in many ways, becoming a factor in changing long-standing customs of warfare. During the special military operation, civilian unmanned aerial vehicles have been adopted for strike and reconnaissance purposes and continue to expand their functionality, which greatly simplifies the conduct of high-tech conflict. At the same time, modern technologies remain largely dependent on traditional weapons and the conclusion about a radical change in the ways of warfare and the death of certain types of military equipment seems premature. Conclusion. The study suggests that the prospects for the combat use of UAV will be determined by factors of technological accessibility, operational and tactical integration into existing weapons systems and the ability of the international community to develop legal mechanisms to regulate their use, which together creates a new challenge to the international security system. Введение Вооруженные конфликты остаются важным элементом глобальной политики и международных отношений. Война, как и на протяжении всей истории человечества, демонстрирует высокую степень адаптивности к изменениям и внедрению новых методов борьбы. Теоретик войны К. Клаузевиц описывал этот феномен как «настоящий хамелеон, так как она в каждом конкретном случае несколько изменяет свою природу» [1, с. 57]. Подтверждением этого стал конфликт в Донбассе (2014–2022 гг.) и последовавшая специальная военная операция (далее – СВО) на Украине. Окончание Холодной войны в период однополярности международных отношений породили убеждение об «отмирании» войн как средства разрешения противоречий между суверенными государствами. Несмотря на непрекращающиеся локальные конфликты, исследователи предполагали, что тринитарная война «по Клаузевицу», включающая армию, правительство и народ, осталась в прошлом. Её место должны были занять асимметричные конфликты низкой интенсивности, где регулярные армии противостоят слабо организованным повстанческим движениям [2, с. 308]. Специфика таких войн заключалась в противостоянии сильной и слабой сторон, при этом асимметрия сил считалась принципиально непреодолимой. Историк М. Кревельд подчеркивал, что в таких конфликтах основным оружием станет «нож», подразумевая широкий спектр вооружений от примитивного стрелкового оружия до самодельных взрывных устройств, доступный «различного рода инсургентам: от партизан до террористов» [3, с. 90]. Люди с «ножами» противостояли армиям с танками, как это наблюдалось в конфликтах 1990–2014 гг., что укрепляло мнение о бесповоротном изменении войн и снижении вероятности вооружённых столкновений между суверенными индустриальными государствами. Начавшаяся в феврале 2022 г. специальная военная операция на территории Украины, отказ от переговоров в Стамбуле в марте-апреле привели к интенсивным боевым действиям двух суверенных государств непосредственно и широкого круга государств, поддерживающих одну из сторон, опосредованно. Три года интенсивных боевых действий на европейском континенте опровергли утверждения о снижении вероятности вооружённых столкновений между суверенными государствами и переходе к асимметричным конфликтам. Вооруженный конфликт на Украине между политически и экономически развитыми государствами вернул на повестку дня масштабные вооружённые столкновения. При этом СВО имеет свои характерные особенности, отличные и от классических войн XVIII–XIX веков или тотальных войн первой половины XX века. Этот конфликт, крупнейший на европейском континенте с момента окончания Второй мировой войны, стал местом применения новых технологий и методов ведения боевых действий. Одним из новшеств СВО, существенно изменивших стратегию и тактику военных действий, стало повсеместное применение беспилотных летательных аппаратов. Методы исследования В военной и научной среде, анализируя ход текущего конфликта, проводят параллели с Первой мировой войной [4], находя сходства с появлением новых видов вооружений и качественной смены стратегий и тактик. Более радикальные мнения сравнивают распространение беспилотной авиации с Синопским сражением 1853 г., после которого парусный флот уступил место паровым кораблям. Предполагая судьбу парусного флота для привычных, конвенциональных видов вооружения, беспилотные системы могут поставить под сомнение эффективность традиционных вооружений, таких как тяжелая бронетехника и военная авиация. Целью исследования является определить степень влияния беспилотных летательных аппаратов на трансформацию современного вооруженного конфликта. Основной исследовательский вопрос: какова роль беспилотных аппаратов в современных вооруженных конфликтах, и как их использование трансформирует традиционные подходы к ведению войны. Достижение цели ставит ряд вопросов. Во-первых, какие типы БПЛА применяются в ходе СВО, каковы их основные технические характеристики и возможности? Во-вторых, в чём состоят тактические преимущества и уязвимости БПЛА в сравнении с другими видами вооружений? В-третьих, какова степень автономности современных беспилотных систем и их зависимость от сопутствующих технологий? Вопросы представляют интерес для политической науки и международных отношений, поскольку беспилотные системы становятся неотъемлемой частью современных вооружённых конфликтов. Ответы на них помогут понять роль технологий в изменении характера войны и прогнозировать их влияние на будущее международных отношений. Исследование сочетает комплексное применение ряда научных методов. На основе открытых данных использования БПЛА, был применен контент-анализ масс-медиа, социальных сетей, официальных сводок и заявлений для определения степени их влияния на ход конфликта, изменения военно-промышленного комплекса, а также на изменение в способах освещения конфликта, влияние на общественное мнение и на международную реакцию. С целью обобщения опыта применения беспилотных систем в конфликтах на Ближнем Востоке, в Нагорном Карабахе, в зоне СВО и определения места БПЛА в системе военных технологий использовался сравнительный анализ. Материалы Предлагаемое исследование основано на трех взаимодополняющих категориях материалов. К первой категории относятся работы, исследующие генезис современных вооруженных конфликтов в контексте переформатирования системы международных отношений. Теоретическая дискуссия о постклассических конфликтах ХХ века началась с исследования Э. Макка. В своей статье 1976 г. «Почему большие страны проигрывают малые войны: политика асимметричного конфликта» [5], анализируя кампанию США во Вьетнаме, автор приходит к выводу, что военный конфликт изменился, военной мощи, без политической гибкости со значительно слабым противником, недостаточно. В 1991 г. выходит исследование М. Кревельда «Трансформация войны» [3]. Продолжая исследование Э. Макка, автор утверждает, что классические тринитарные войны XIX–XX вв. уступают место новым формам конфликта. Характерными чертами новых форм конфликта представлялись широкий круг сторон конфликта и непреодолимая асимметрия в военной мощи. Решающую роль в подобных конфликтах, наряду с военной силой, будут играть информационное влияние, гибридные методы борьбы и способность идти на крайние жертвы ради достижения цели. Анализируя последствия войны в Боснии и Герцеговине, выходит работа М. Калдор «Новые и старые войны» 1999 г. [2]. Соглашаясь с тем, что вооруженные противостояния стали иными, автор подчеркивает, что современный конфликт основан на террористических методах борьбы, приватизации насилия и глобальных потоках ресурсов, что требует пересмотра традиционных подходов к безопасности. При этом оба исследователя современности войны соглашались, что в новом веке вооруженные конфликты не прекратятся, окончание Холодной войны и изменение устоявшегося порядка не положили конец войнам, а скорее стали их переломным моментом. Вторая категория материалов – работы, анализирующие вооруженные конфликты с применением беспилотных аппаратов. Одна из первых таких работ «Война среди стен» [6], исследующая урбанизированный характер современных боевых действий. Исследование анализирует боевые действия в условиях плотной городской застройки на Ближнем Востоке и специальной военной операции на Украине. Учитывая особую сложность городских боев, авторы подчеркивают значительные изменения в разведке, корректировке и нанесении ударов, которые стали возможными с появлением как военных БПЛА, так и адаптированных коммерческих аппаратов. Продолжает комплексное исследование специальной военной операции аналитический сборник «У края» Центра анализа стратегий и технологий [7]. Комплексное исследование военной операции на территории Украины в течение трех лет, рассматривает конфликт как с военной точки зрения, так и связанные с ними вопросы экономики, демографии и истории региона. В сборнике подробно рассматривается роль беспилотных летательных систем и опыт их применения обеими сторонами конфликта. Авторы проводят разделение между военными беспилотными аппаратами и адаптированными для военных целей аппаратами гражданского предназначения [7, с. 100]. Обобщая опыт боевого применения БПЛА, констатируется неизбежность будущих изменений в военных стратегиях и концепциях развития оборонной промышленности многих стран мира. Третья категория материалов базируется на количественных данных применения беспилотных аппаратов и их тактико-технических характеристиках. Использованы отчеты мониторинговых групп, официальные сводки Министерства обороны России, медиа-документация боевых действий. 1. Роль беспилотных летательных аппаратов (БПЛА) в современных конфликтах Технология БПЛА появилась задолго до событий на Украине, а их опыт применения имеет значительную историю. Первые прототипы разрабатывались уже в начале ХХ века Великобританией и США. Боевое применение произошло в конце Второй мировой войны. Беспилотный летательный аппарат TDR-1, прототип современного дрона Reaper, имел двухмоторный двигатель, деревянный корпус с велосипедными трубами. На корпусе аппарата была установлена телевизионная камера, передававшая крайне нечеткий сигнал на экран оператора, который направлял на цель бомбардировщики. В 1944 г. четыре БПЛА TDR-1, с прикрепленными к ним бомбами направились к о. Бугенвиль, на котором размещалась японская орудийная установка. Три аппарата не долетели до цели, но четвертый попал точно в цель. Как средство разведки БПЛА США стали применять то времен войны во Вьетнаме. К концу 1990-х годов использование ударных и разведывательных аппаратов стало повсеместным в военных кампаниях США. Беспилотники MQ Predator и MQ Reaper применялись в Югославии, Ираке, Афганистане, Ливии, а также в отдельных операциях в Пакистане и Сирии. Использование высокотехнологичного оружия против армий (а зачастую и разрозненных отрядов террористов), не обладающих аналогичным арсеналом и средствами борьбы с ним, породило мнение о том, что «война становится виртуальной, позволяя воевать без физического присутствия, а также добродеятельной, позволяя СМИ и правительству создавать позитивное, терпимое и лишенное драматизма представление о конфликте» [8, p. 56]. 2. Современное применение БПЛА и уроки СВО Офицер военно-воздушных сил США Дэвид Дептула, после участия в военной кампании в Афганистане, сформулировал ключевую концепцию применения беспилотных летательных аппаратов в современном военном деле. В интервью телеканалу CNN 2009 г., он охарактеризовал основную цель использования этой технологии так: «Настоящим преимуществом беспилотных летательных аппаратов является то, что они позволяют проецировать власть, не проецируя уязвимость» [9, с. 17]. Такое утверждение оказалось актуальным в контексте вооруженного конфликта начала XXI века между военной сверхдержавой – Соединенными Штатами Америки – и разрозненными террористическими группировками, действующими на территории Афганистана. С 2001 по 2021 гг. армия США активно применяла ударно-разведывательные беспилотные летательные аппараты, среди которых MQ-1 Predator, позже его модернизировали в MQ-9 Reaper[1]. Беспилотный летательный аппарат обладал массой более одной тонны и развивал скорость до 217 км/ч. Размах крыла устройства составлял 14,8 метра. Продолжительность полета достигала 20 часов, что обеспечивало значительную автономность. Управление аппаратом осуществлялось посредством спутниковой связи, позволяя эффективно проводить разведывательные операции и наносить удары с большого расстояния от цели. Всего было произведено около 200 таких аппаратов. Потери составили 70 единиц, из которых только четыре были сбиты. Остальные утраты были связаны с техническими неисправностями, ошибками пилотирования и неблагоприятными погодными условиями. К 2013 г. на вооружении армии США находилось около 7500 аппаратов [2] и 700 операторов[3]. Как и любая военно-техническая разработка, беспилотные технологии получили распространение в других странах, а позже и боевое применение. Учитывая высокую технологическую сложность разработки и серийного производства беспилотных авиационных систем, при одновременной потребности «проецировать власть не проецируя уязвимости», участники конфликтов нашли решение в адаптации гражданских аналогов БПЛА. Впервые коммерческие БПЛА были использованы неправительственными акторами против регулярной армии в ходе войны в Ливии, в 2011 г. Бои за иракский г. Мосул в 2014 г. стала первым прецедентом еще не массового, но уже и не единичного использования террористами коммерческих дронов [6, с. 187]. Террористические группировки адаптировали беспилотные аппараты для ударных и разведывательных нужд. Возросший технический потенциал боевиков, последовавшее развитие и распространение беспилотной авиации показало поспешность выводов о виртуализации войны. Особый эффект возымела разница с одной стороны, эффективность и дешевизна БПЛА, стоимостью несколько сот долларов, с другой, несопоставимые затраты на борьбу с ними исчисляющиеся миллионами долларов [6, с. 190]. Война в Нагорном Карабахе между Азербайджаном и Арменией осенью 2020 г. стала первым конфликтом на постсоветском пространстве, где обе стороны использовались ударно-тактические беспилотные летательные аппараты. Армия Армении использовала легкие разведывательные БПЛА Х-55 собственного производства, также фиксировалось применение российского аппарата Орлан-10, применение ударных беспилотников зафиксировано не было [10, с. 81]. В тоже время, армия Азербайджана использовала беспилотные технологии более результативно. В течение длительного времени руководство Азербайджана развивало военно-техническое сотрудничество с крупнейшими мировыми производителями вооружения. К началу военной операции в Нагорном Карабахе азербайджанская армия, помимо традиционных систем вооружения, располагала арсеналом от легких разведывательных БПЛА до тяжелых барражирующих боеприпасов израильского производства[4]. В 2011 г. в Азербайджане компанией «AZAD Systems Co» была частично локализована сборка израильских разведывательных БПЛА Orbiter 2М и Aerostar. К 2016 г. уже были представлены ударные беспилотники БПЛА-камикадзе Zərbə 1K, которые активно применялись в конфликте в 2020 г. [11, с. 632]. Знаковым оружием этого конфликта стал ударный оперативно-тактический беспилотный аппарат турецкого производства Bayraktar TB2. Турецкий БПЛА ранее неоднократно применялся в конфликтах с участием Турецкой Республики – в Сирии, Ливии и Ираке. Однако именно в конфликте в Карабахе 2020 г. впервые третья страна использовала БПЛА турецкого производства без прямого участия Турции. По своим ударным свойствам, малой высоте и скорости полета, а также из-за отсутствия спутникового управления Bayraktar TB2 уступал американским и израильским аналогам. Успешное применение этого БПЛА в 2020 г. связывают, скорее, с устаревшими системами противоракетной обороны и радиоэлектронной борьбы Армении. Этот вывод косвенно подтверждается опытом использования «Байрактаров» в ходе конфликта на Украине. В 2019 г. украинские власти подписали контракт на приобретение порядка шести аппаратов Bayraktar TB2[5], в 2021 г. было зафиксировано первое их боевое применение в районе с. Гранитное Донецкой народной республики[6]. С начала специальной военной операции фиксировалось активное использование украинской стороной беспилотных аппаратов Bayraktar TB2. С середины весны 2022 г. в средствах массовой информации и официальных сводках неоднократно сообщалось о поражении российскими силами турецких беспилотных аппаратов[7]. Массовое уничтожение беспилотников, которые продемонстрировали высокую эффективность в конфликте в Карабахе, объяснялось усилением российской противовоздушной обороны. Это, в сочетании с крупными габаритами и относительно небольшой скоростью Bayraktar TB2, делало такие БПЛА уязвимой мишенью. Выведение с поля боя широко обсуждаемых Bayraktar TB2 не отменило использования беспилотных летательных аппаратов в конфликте. Напротив, специальная военная операция на Украине стала неким полигоном как для апробации новых беспилотных технологий и внедрения в массовое использование ранее созданных БПЛА, так и для адаптации гражданских беспилотных аппаратов под военные нужды. Учитывая, что конфликт между Россией и Украиной продолжает находиться в активной фазе, объективные данные о поставках, применении и потерях БПЛА, по понятным причинам, получить затруднительно. На текущем этапе можно опираться на сведения из официальных военных сводок и анализ информации из открытых источников. Результаты При анализе применения беспилотных летательных аппаратов в зоне специальной военной операции следует выделить две основные группы. Первая группа включает БПЛА, изначально разработанные для выполнения военных задач. Это преимущественно ударные и ударно-разведывательные аппараты, а также т.н. барражирующие боеприпасы. На вооружении российской армии к таким аппаратам относятся широко используемые Ланцет ZALA, Иноходец и Герань-2[8], разведывательные БПЛА Орлан-10, а также адаптированные под военную разведку и корректировку артиллерийского огня – Supercam S350[9]. На вооружении украинской армии были зафиксированы барражирующие беспилотные аппараты американского производства Quantix Recon, Phoenix Ghost, SwitchBlade 300 и Switchblade 600[10], польского производства Warmate[11]. Разведывательные аппараты украинских вооруженных сил RQ-20 Puma, системы корректировки ScanEagle – по большей части американского производства, а также немецкие легкие БПЛА Aladin и Songbird. Из европейских производителей выделяется датская компания SkyWatch, производящая для Украины разведывательные БЛА RQ35 для запуска с рук; по состоянию на 2023 г. выпускала 240–300 единиц в год[12]. Необходимо отметить, что широко применяются БПЛА непосредственно украинских разработчиков. Один из наиболее известных разведывательных аппаратов – Лелека-100, Sparrow, GOR, Валькирия [7, с. 103]. Ударные беспилотники самолетного типа UJ-22 Airbone, Beaver, AQ-400 Scythe, PD-2, при отсутствии на вооружении дальнобойного оружия, «превратились для Украины в эрзац крылатых ракет» [7, с. 109]. Вторая группа беспилотных аппаратов, применяемых в конфликте, включает устройства, изначально разработанные для коммерческих, спортивных или иных гражданских целей, но адаптированные для выполнения военных задач. Прежде чем обсуждать эту категорию, важно уточнить терминологию. В контексте текущего конфликта под коммерческими беспилотными аппаратами понимаются авиационные мультироторные устройства с двумя или более несущими винтами, оснащенные системой вертикального взлета, управляются дистанционно посредством радиосигнала и способны передавать видеосигнал оператору. Основные задачи таких аппаратов включают нанесение ударов, корректировку огня и проведение разведки. С учетом этого определения, термины «квадрокоптер» и «дрон» в этом контексте являются синонимами коммерческих беспилотных летательных аппаратов с функцией вертикального взлета. С весны 2022 г. средства массовой информации и социальные сети начали массово публиковать видеоматериалы, запечатлевшие поражение техники, перемещение военных колонн и другие, связанные с этим события. Большинство этих записей было снято с помощью квадрокоптеров Mavic, производимых китайской компанией Dajiang Innovation Technology (DJI). На сегодняшний день DJI занимает около 70% мирового рынка коммерческих беспилотных летательных аппаратов[13]. Популярность продукции китайской компании DJI объясняется высоким качеством, простотой управления и относительно низкой стоимостью. Сложно определить, какая из сторон конфликта первой начала использовать коммерческие дроны в военных целях, однако факт остается фактом: на сегодняшний день обе стороны массово применяют устройства DJI, несмотря на то, что производитель выступает категорически против их использования в военных действиях и подчеркивает исключительно гражданское назначение своей продукции. Для предотвращения нецелевого использования своих аппаратов DJI вводила географические ограничения на полеты. Если изначально такие меры применялись вблизи аэропортов по требованиям безопасности, то в 2017 г. компания распространила их на зоны вооруженных конфликтов в Ираке и Сирии. Однако в зоне проведения специальной военной операции такие ограничения не были введены. Тем не менее, в условиях продолжающегося конфликта DJI официально ушла с рынков России и Украины, многократно заявляя, что не продает свою продукцию воюющим сторонам и не занимается военным производством[14]. На третий год конфликта беспилотники 7 остаются не единственными дронами, используемыми в зоне боевых действий, однако остаются наиболее массовыми среди коммерческих беспилотных аппаратов. Модификация программного обеспечения аппаратов расширила оперативно-тактические возможности аппаратов, что позволяет применять их для двух типов задач. 1. Разведывательные задачи: вести разведку местности на расстоянии до 10 км, отслеживать перемещение техники и живой силы, выявлять расположение укреплений и позиций противника, а также наводить и корректировать удары тяжелыми вооружениями. Таким образом, коммерческие дроны стали выполнять функции, аналогичные специализированным военным беспилотникам, хотя и уступают им по дальности и продолжительности полета. 2. Нанесение ударов: при оснащении системами автоматического сброса, коммерческие дроны превратились в ударные средства доставки. Такие системы представляют собой отдельный модуль, позволяющий крепить боеприпасы к беспилотнику. Стоимость таких модулей невелика, многие из них изготавливаются на 3D-принтерах, что делает их производство экономически доступным и, как следствие, массовым. Система сброса зачастую программируется таким образом, что боеприпас сбрасывается при включении функции нижней подсветки квадрокоптера. Так, после множества видео применения дронов в целях поражения противника, выражение «нижняя подсветка включена» стала аналогом команды «огонь» для нанесения удара. Однако грузоподъемность подобного вида дронов ограничена, как правило, не превышая 700 г, что существенно ограничивает выбор боеприпасов. На сегодняшний день отсутствуют специализированные боеприпасы для легких квадрокоптеров, поэтому используются адаптированные образцы, включая ручные гранаты, осколочно-фугасные гранаты и выстрелы для автоматических гранатометов. Подобные средства поражения не способны уничтожить тяжелую технику единичным ударом. Однако способность наносить высокоточные удары продемонстрировало парадоксальное сочетание: коммерческие БПЛА могут атаковать те части танков и другой бронетехники, которые считалась наименее уязвимыми для противотанковых ракет и мин, и, следовательно, не требовали усиленной защиты. Кроме того, коммерческие дроны эффективно сочетают функции обнаружения цели и нанесения ударов. Их малая заметность на поле боя обеспечивает эффект внезапности, что усиливает их тактическое воздействие. Это обстоятельство существенно меняет тактику действий на линии соприкосновения и в ближнем тылу противоборствующих сторон. Дроны препятствуют скоплению техники и личного состава [12, с. 82], требуют изменений в организации обороны, как, например, повышение уровня маскировки временных и постоянных пунктов дислокации. Коммерческие БПЛА с функцией сброса проявили свою эффективность и в других конфликтах. Например, в октябре 2023 г. боевики группировки ХАМАС, используя дроны с системами сброса, смогли успешно атаковать израильские укрепления. Эти аппараты вывели из строя пулеметные вышки, системы связи и нанесли потери личному составу, что сыграло важную роль в обеспечении их прорыва [12, с. 84]. Этот пример демонстрирует, как доступные коммерческие технологии могут оказывать значительное влияние даже в конфликтах высокой интенсивности. Позднее в сети появились видеоматериалы, демонстрирующие поражение израильского танка Merkava Mk3. Гражданский беспилотный аппарат с помощью сброса гранаты от РПГ-7 советского производства поразил заднюю часть башни танка – место, где расположены боеприпасы[15]. Применение коммерческих дронов в данном контексте демонстрирует, как простые и доступные средства могут стать эффективным инструментом в борьбе против сложных и дорогостоящих образцов военной техники. После значительных потерь израильская армия начала применять меры защиты тяжелой военной техники, аналогичные тем, что использовались в зоне СВО с первого года конфликта. В частности, танки и бронетехнику стали усиливать дополнительными металлическими конструкциями на башни и устанавливать стальные бронеэкраны на боковые части машин. Кроме того, были внесены изменения в тактику передвижения боевых колонн. По примеру вооруженного конфликта на Украине, отказ от передвижения крупными колоннами и массовых построений личного состава стал необходимостью, так как такие цели становились практически неизбежно уязвимыми для ударов с воздуха. Подобные адаптации подчеркнули изменяющуюся роль беспилотных систем на поле боя и необходимость пересмотра традиционных подходов к организации военных операций. FPV-дроны С эскалацией конфликта увеличивалась и номенклатура применяемых беспилотных вооружений. В апреле 2022 г. стало известно о поставках американских легких барражирующих дронов-камикадзе Switchblade 300 в количестве 100 единиц[16]. Эти аппараты предназначены для точечных ударов по живой силе и легкой технике противника, обладая компактными размерами, высокой маневренностью и возможностью нанесения ударов с большой точностью. К маю 2023 г. количество поставленных Switchblade 300 и  Switchblade 600 суммарно достигло 1000 штук[17]. С учетом того, что протяженность линии фронта составляет около двух тысяч километров, влияние аппаратов Switchblade было ограниченным. Однако сама технология легких дронов-камикадзе получила дальнейшее развитие и снова на базе гражданских беспилотных аппаратов. Одной из таких технологий стали FPV-дроны (First Person View – «вид от первого лица»). Ранее эта категория беспилотников применялась преимущественно в сфере аэросъемки и гоночных соревнований благодаря их малому весу, высокой маневренности и скорости, достигающей порядка 150–200 км/ч. Что представляет FPV-дрон? Это, первое, сам беспилотник, состоящий из устойчивой рамы, на которую закреплены полетный контроллер, мотор, пропеллеры, антенна радио и видео сигнала, источник питания и камера. Второе – пульт радиоуправления, передающий сигнал на сам БПЛА. Третье – это FPV-очки, шлем или любой другой экран, принимающие и записывающий видеосигнал в реальном времени с камеры, закрепленной на БПЛА. Комплектующие для FPV-дронов массово производятся частными предприятиями в Китае и широко закупаются обеими сторонами конфликта. Простота конструкции обеспечивает два ключевых преимущества: FPV-дроны существенно дешевле вышеописанных коммерческих аппаратов DJI, а конструкция позволяет организовать их производство быстро и без необходимости привлечения военно-промышленных мощностей. Немаловажным преимуществом FPV-дронов является способность летать на различных радиочастотах, что значительно затрудняет противодействие средствами радиоэлектронной борьбы. Хотя камеры на этих дронах обычно передают аналоговый сигнал, что ограничивает дальность и снижает качество видео, но повышает устойчивость к искусственным помехам. Для решения проблемы ограниченности радиосигнала на дальность полета может использоваться еще один БПЛА-ретранслятор с установленными антеннами, расширяя зону передачи радиосигнала. Фактически, в процессе конфликта появилась новая комплексная дистанционная разведывательно-ударная система, включающая в себя аэроразведку, ретранслятор сигнала и ударный комплекс.  Скорость, аэродинамичность, простота конструкции обеспечили применение FPV-дронов обеими сторонами конфликта как по всем направлениям боевых действий, так и за его пределами в диверсионных операциях. Организации, занимающиеся мониторингом конфликта посредством разведки по открытым источникам, продолжают вести подсчеты применения военных беспилотников промышленного производства, таких как Ланцет[18]. Подсчет применения FPV-дронов на сегодняшний день представляется крайне сложной задачей, если не невозможной. Во многом это связано с несколькими факторами: отсутствием единого учета запускаемых аппаратов, использованием самодельных устройств и локальной сборкой дронов, также и невозможностью получения достоверной информации из зон боевых действий. Стоит отметить, объективные данные, например, о проценте поражений военной техники от общего объема применяемых БПЛА-камикадзе, на данный момент отсутствуют. Это создает значительные трудности для анализа эффективности таких аппаратов и их роли в современных конфликтах. Таким образом, опыт применения беспилотных аппаратов в конфликтах на Ближнем Востоке, во Второй войне в Карабахе в 2020 г. продемонстрировал, как новый тип оружия существенно изменил ход конфликта. Массовое внедрение недорогих гражданских БПЛА сделало высокотехнологичный конфликт доступнее для негосударственных акторов, нивелируя традиционное превосходство регулярных армий. При этом, специальная военная операция на Украине стала, возможно, первым симметричным конфликтом с массовым применением беспилотных авиационных технологий обеими сторонами конфликта.  Беспилотные аппараты стали универсальным и неотъемлемым инструментом ведения войны.  Ключевым преимуществом военных от гражданских БПЛА, стала их доступность, скорость адаптации на поле боя и последующая модификация под новые тактические задачи. Но при всей инновационности нового типа борьбы, изменения, привнесенные в тактику ведения конфликта, носят скорее эволюционный, а не революционный характер. Можно предполагать, что беспилотные технологии продолжат развиваться, не теряя экономической доступности, и далее расширяя область применения на поле боя. Это, в свою очередь, окажет существенное влияние на всю систему международной безопасности. Как следствие, потребуется пересмотр ранее выдвинутых концепций «трансформации войны» и «новых войн» и в последующем, изменений военных концепций и стратегий безопасности государств. Дискуссия Беспилотные технологии на поле боя: pro et contra Беспилотные летательные аппараты внесли существенные изменения в современное поле боя, демонстрируя потенциал как в тактическом, так и в оперативном аспектах. Специальная военная операция стала полигоном для широкого применения дронов, а их массовое использование вызвало ряд вопросов. 1. Роль боеприпасов в эффективности БПЛА При всей новизне гражданских и военных БПЛА они остаются средствами доставки, требующими боеприпасов. Специальный снаряд для беспилотных аппаратов не разработан, и пока сложно говорить, какой он мог бы быть. На сегодня, наиболее часто используются снаряды для ручных противотанковых гранатометов образца 1961 г., что, конечно, по поражающей способности, не может сравниться с тяжелыми вооружениями. Но, с другой стороны, за счет видеосигнала точность попадания повышается кратно. Как и прежде, боеприпас требуется произвести или иметь возможность купить, доставить в зону конфликта, передать военным, обученным с ним обращаться, что невозможно сделать без отлаженных процессов на уровне государства. Без этих составляющих, традиционных для любого вооруженного конфликта, потенциал любого инновационного вооружения, каким сейчас выступают БПЛА, снижается. 2. Экономическая доступность и ограничения Несомненным преимуществом дронов является их экономическая доступность. Даже если на уничтожение одной единицы тяжелой техники требуется несколько БПЛА, их стоимость существенно ниже цены атакуемого объекта. Но экономичность квадрокоптеров отчасти нивелируется, во-первых, сложностью подготовки операторов БПЛА, во-вторых, уязвимостью расчетов операторов в момент выполнения боевых задач. На сегодняшний день только небольшое количество образовательных учреждений ведут подготовку инженеров беспилотной авиации. По большей части этим занимаются или коммерческие образовательные центры, или волонтерские проекты по подготовке расчетов управления БПЛА. Сложность при подготовке операторов и техников БПЛА еще и в том, что беспилотные технологии меняются и усложняются с высокой скоростью в момент самого конфликта. В 2024 г., к примеру, российские разработчики создали дроны с управлением посредством волоконно-оптического кабеля, устойчивые к помехам РЭБ [19], что потребовало новых навыков управления беспилотной машиной даже у операторов с большим опытом. В любом случае, подготовка оператора небыстрый процесс, требующий специального летательного оснащения, полигонов и компьютерных симуляторов полетов, а главное, обученных инструкторов. На протяжении длительного времени рассуждали о дистанционной или бесконтактной войне [13, с. 89], предполагая, что войны будут вестись высокоточным оружием, с широким спектром разведывательно-ударных систем, в том числе дистанционного управления, что обеспечивает безопасность для военных, управляющих этими системами. Специальная военная операция показала, что одни из самых уязвимых на поле боя – это расчеты операторов БПЛА. Современные способы радиоэлектронной разведки позволяют обнаруживать место запуска и управления беспилотных аппаратов, оперативно передавать информацию и наносить удары по переданным координатам. Угроза контрудара, учитывая насыщенность обеих сторон конфликта всеми видами «классических» вооружений, практически неминуема. Радиоэлектронная борьба и радиоэлектронная разведка, хотя и отстает от средств беспилотного поражения, как и всегда было в борьбе «щита и меча», так или иначе РЭБ позволяет наносить урон беспилотным аппаратам, дезориентируя сигнал или управления, или передачи видео, что приводит к потерям самого аппарата и создает угрозу операторам. Таким образом, дешевизна дронов частично нивелируется затратами на обучение личного состава и их уязвимостью. 3. Искажение восприятия эффективности Многочисленные видео успешных ударов БПЛА создают впечатление об их высокой эффективности. Однако не учитываются потери БПЛА при их применении, ошибках пилотирования или промахи, записи с таких аппаратов не попадают в СМИ и социальные сети. Привычные виды вооружений из-за отсутствия видео- и фото- фиксаций выносятся за скобки, несмотря на их не менее эффективное применение. В этом контексте можно вспомнить еще одну историческую аналогию – бои при Монсе в Первую мировую войну: в ходе сражения солдаты британского экспедиционного корпуса, которые имели очень высокий уровень стрелковой подготовки, полагали, что наносили н 10.48612/RG/RGW.28.2.3 327,5 armed conflict; special military operation; unmanned aerial vehicles; FPV drones; commercial drones; asymmetric conflicts https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.3/ 3_-Barabanov-O_N_%2C-Naumova-E_V_-35-54.pdf

RAR RUS 55-69 0009-0008-9141-3391 Belarusian-Russian University Tsumarava Alena tsumarava.alena@gmail.com

Mogilev, Republic of Belarus

Activities of the Military Censorship Department at the Headquarters of the Supreme Commander-in-Chief of the Russian Armed Forces in 1915–1918 Introduction. This study focuses on an understudied aspect of the First World War – the activities of military censorship in Belarus, where the Headquarters of the Supreme Commander-in-Chief was located. The relevance of the topic is determined by the importance of censorship during the war and its influence on the formation of state information policy and public opinion. Particular attention is paid to the role of the Headquarters of the Supreme Commander-in-Chief as a center for collecting and disseminating information about military operations. The novelty of the research lies in examining censorship as an integral part of information policy with emphasis on the specific functioning of military censorship under the Headquarters based in Mogilev. Materials and Methods. The study is based on archival materials from the Russian State Military Historical Archive (RGVIA) and the Russian State Archive of Literature and Art (RGALI), including censor reports, memoris, and legislative acts. Systematic analysis, historical-critical method and typologization were applied to structure the functions of censorship and identify the peculiarities of its operation. Results. The main directions of military censorship were identified: protective, informational, ideological and controlling. It was established that censorship played a key role in preparing public opinion for military defeats and in shaping the official agenda of the First World War. However, strict prohibitions led to increased public distrust toward authorities, the spread of rumors and growing social tension. Discussion. The findings show that censorship, while serving as a tool of control, often became a source of contradictions between military authorities, civil administration and society in the early XX-th century. Examples from practice demonstrate inconsistency and delays in decision-making, which exacerbated crisis phenomena. Conclusion. The activities of military censorship in Belarus during the First World War had a significant impact on the formation of public opinion and the relationship between the authorities and the population. The results highlight the need for further research into regional aspects of censorship in order to better understand its role in the historical process. Введение Со времени начала Первой мировой войны прошло 110 лет, но некоторые ее аспекты до сих пор остаются малоизученными. Тема цензуры, её деятельность и роль в военных событиях того времени являются актуальным направлением исследований. На территории Беларуси тоже шли боевые действия, и Ставка Верховного главнокомандующего с 21 августа 1915 г. находилась в Могилеве, являясь центром аккумулирования информации с фронта и единственным официальным источником сообщений о военных действиях для прессы и общества. Анализ функционирования цензуры является важным аспектом в понимании проведения информационной политики, которую можно охарактеризовать как попытку мобилизации в области идеологии, информационной сферы воевавшего государства. Цензура во многом определяла взаимоотношения власти и общества, стремилась влиять на формирование настроений в армии, общественное мнение. Значение этих взаимосвязей исключительное, и их кризис во многом повлиял на рост в обществе недоверия к власти, что проявилось в событиях революций 1917 г. В ходе исследования выявлены перспективные направления изучения истории цензуры в годы Первой мировой войны: анализ взаимоотношений военной и гражданской цензуры, интерпретация боевых столкновений на территории Беларуси в сообщениях для прессы всей империи, а также информирование военной цензурой органов власти о настроениях солдат на линии фронта. Анализ историографии вопроса показал, что в лучшей степени в сфере цензуры изучено общероссийское законодательство: перечень запрещённых тем, ужесточение запрета на печать любой информации о ситуации на линии фронта [1, с. 29–32]. Так, историк И. К. Богомолов проанализировал законодательство в сфере цензуры и особое внимание уделил пунктам запретительного характера, дебатам в Государственной думе о полномочиях военных цензоров [2]. В публикациях Н. Г. Патрушевой, Н. А. Гринченко о деятельности военной цензуры исследованы общероссийские проблемы, характерные для контроля органов власти за соблюдением военных тайн [3], описана и проанализирована система цензурного досмотра [4]. Широкий круг публикаций историков посвящён вопросу перлюстрации писем с фронта и выделению тем, запрещённых к обсуждению в приватной переписке. Отметим, что среди регионов Российской империи, наиболее изученной является деятельность военной цензуры в Одесском, Омском, Казанском военных округах, в Финляндии [5; 6]. Историк печати В. Ф. Блохин в одной из статей уделил внимание исследованию военной цензуры в Минском военном округе и пришёл к выводу, что цензурный контроль за перепиской во многом носил номинальный характер [7, с. 39]. Автор считает, что основной целью перлюстрации было не допустить рост антивоенных настроений. Мы разделяем его мнение о том, что запретительная деятельность цензуры во многом использовалась левыми партиями для революционной пропаганды в войсках [7, с. 36–37]. Малоизученной темой является деятельность Бюро печати в 1915–1917 гг. В исследовании Д. Г. Гужва проанализированы данные о количестве штабных и армейских газет и типографий. На основании этого Д. Г. Гужва доказывает, что деятельность Бюро печати была малоэффективной из-за отсутствия возможности объективно отображать военные события [8]. В изучении революционного процесса, развивавшегося в феврале-октябре 1917 г. А. А. Демичев и В. А. Илюхина показали, как буржуазно-демократические преобразования в сфере цензуры и печати, отказ от политической цензуры повлекли резкий рост публичной критики политики Временного правительства и способствовали распространению призывов к его свержению. Это происходило на фоне боевых действий и значительно повлияло на усугубление кризиса власти [9]. Польский историк М. Кулик описал структуру военной цензуры в сухопутной армии и на флоте. Такую задачу цензуры, как поиск и удаление информации военного значения, историк объяснил необходимостью предотвратить шпионаж и непреднамеренное раскрытие важной информации. Основное внимание исследователь уделил анализу сведений военной цензуры о событиях на польских землях [10]. Исследование публикаций о боевых действиях на территории Беларуси в годы Первой мировой войны представлено И. Р. Чикаловой [11]. Среди многих вопросов изучены оценки некоторых боёв на территории Беларуси, содержащиеся в воспоминаниях военного цензора М. Лемке [11]. Анализу функционирования Ставки ВГ в Могилеве в 1915–1917 гг. посвятил своё исследование Д. С. Лавринович [12]. Полезным для данной статьи также является представленное историком исследование воспоминаний генерал-квартирмейстеров Ю. Н. Данилова, А. С. Лукомского [12, с. 134]. И. В. Объедков сопоставил напечатанную в российских СМИ в 1915 г. информацию о боевых действиях и обосновал, что сообщения военной цензуры о боях за крепости Осовец, Ковно, Гродно, Брест-Литовск в 1915 г. были «противоречивыми, эмоциональными и отчаянными» [13]. О сдаче Бреста подавались ложные сведения, также утверждалось, что русским войскам не требовалось контролировать железнодорожную линию из Бреста. При этом корреспонденты и аудитория знали, что эта линия была единственной и важной [13, с. 95]. Автор предлагаемого исследования установила, что решение в 1914 г. о двойном просмотре гражданской и военной цензурой средств массовой информации воспринималось самими цензорами как «затрудняющее» работу, задерживало выход ежедневной прессы [14, с. 30]. Обзор историографии позволяет утверждать, что практически все направления деятельности военной цензуры на территории Беларуси недостаточно изучены и нуждаются в научной разработке. Поэтому цель предлагаемого исследования определяется как выявление и характеристика основных направленийй деятельности и структуры военной цензуры в Ставке ВГ Вооруженными силами России. Исследовательские вопросы предложены следующие: анализ внутренних и внешнихх факторов функционирования военной цензуры; структура и функции военной цензуры; направления цензурной деятельностии Ставки ВГ и Бюро печати; механизм деятельности цензуры по созданию информации о боевых действиях для СМИ. Методы и материалы Новизна авторского подхода состоит в изучении цензуры не только как элемента политического контроля и естественной для военного времени охраны военной тайны, но и как составной части информационной политики. Согласно методу системного анализа, военная цензура на территории Беларуси рассматривается как составляющая системы цензуры Российской империи со своими органами и взаимосвязями. Данный метод позволил рассмотреть Ставку ВГ как один из основных центров принятия решений в системе военной цензурной политики. Функциональный подход позволил выявить элементы взаимодействия цензуры и органов власти и определить их развитие во взаимных связях, описать проявления управления общественным мнением. С применением дискурс-анализа рассмотрена и выявлена особенность информации, подвергшаяся цензурным ограничениям. Историко-критический метод применяется в анализе отчётов военной цензуры, циркуляров, телеграмм, мемуаров и позволяет верифицировать достоверность данных. Использование метода типологизации помогает систематизировать функции цензуры. С помощью историко-сравнительного метода выявлена специфика взаимоотношений как внутри цензурного аппарата, так и между военными властями, цензорами и корреспондентами. В исследовании использованы следующие источники: законы и подзаконные акты, отчёты цензоров из фондов Российского государственного военно-исторического архива (РГВИА), Российского государственного архива литературы и искусства (РГАЛИ), мемуары военного цензора в Ставке Верховного главнокомандующего (далее – ВГ) М. Лемке и мемуары политического деятеля В. А. Друцкого-Соколинского, некоторое время исполнявшего обязанности цензора на посту вице-губернатора Могилёва. Многие материалы из фондов РГВИА, РГАЛИ вводятся в научный оборот впервые. Результаты и их обсуждение С первых дней Первой мировой войны территория Беларуси была объявлена на военном положении, а в СМИ была введена полная цензура. Систему военной цензуры можно разделить на полную и частичную: полная существовала на театрах военных действий, частичная – в тылу. Военная цензура была предоставлена главнокомандующему или командующему отдельной армией в отношении подчиненных ему местностей, соответственно, цензура была сосредоточена в Ставке ВГ, которая с 8 (21) августа 1915 г. находилась в Могилеве [15, ст. 11]. В тылу военную цензуру осуществляли: 1) главная военно-цензурная комиссия при Главном управлении Генерального штаба (ГУ ГШ), 2) местные военно-цензурные комиссии, 3) военные цензоры [15, ст.13]. В Могилеве значительная роль в сфере цензуры местных газет принадлежала вице-губернатору. В Беларуси до 1917 г. продолжал функционировать ВВКпДП[1], который в июле 1915 г. был эвакуирован в Витебск [4]. Перемещение Ставки ВГ из Барановичей в Могилев 8 (21) августа 1915 г. имело стратегическое значение. Во-первых, Ставка ВГ находилась недалеко от линии фронта (в отличие от предложений разместить её в Калуге), что оказывало, среди прочего, позитивное идеологическое воздействие на войска и население. Во-вторых, появилась возможность организации стабильной работы отделов, включая военно-цензурный отдел, в отличие от времён расположения Ставки в Барановичах или передислокации, когда цензоры располагались в необустроенных помещениях. Ставка ВГ в Могилеве играла первостепенную роль в формировании отчётов о военных событиях и донесении информации до органов власти и общества. До ее перемещения в Могилев окончательные сведения для прессы составлял находившийся в Санкт-Петербурге делопроизводитель ГУ ГШ[2] А. М. Мочульский. В Ставке ВГ был сформирован военно-цензурный отдел, который в 1915–1916 гг. возглавлял полковник А. А. Носков [16, с. 12]. Военный цензор М. Лемке делал сводки с линии фронта и предоставлял их своему начальнику, а далее полковник А. А. Носков утверждал рукопись у генерала для поручений при главнокомандующем В. Б. Борисова [16, с. 51]. Значительная роль в принятии окончательных решений по делам цензуры принадлежала генерал-квартирмейстеру. Военно-цензурное делопроизводство включало выработку общих положений по военной цензуре, текущую переписку, цензуру почтовых отправлений, телеграмм военных корпусов, предоставление сводок о боевых действиях. Перед Бюро печати, которое было создано в 1915 г. из Осведомительного бюро, ставились задачи по сбору информации о повременной печати, составлению опровержений и отзыва о присылаемых брошюрах, регистрации всех русских армейских и тыловых газет, иностранных газет. Также Бюро представляло сводки из ежедневных русских и иностранных газет, выдавало разрешения военкорам, осуществляло регистрацию всех русских и иностранных корреспондентов, уже находившихся на фронте. Существовало архивное отделение, которое должно было регистрировать исторические документы, получаемые с фронта, а также вести общую переписку по штабу ВГ [17, л. 11–12 об.]. Неоднократно признавалось желательным привлекать офицеров с высшим юридическим образованием в качестве служащих. Информация по части военной цензуры, сведения к опубликованию шли из Ставки в ГУ ГШ, а оттуда – редакторам газет [18, л. 2]. По воспоминаниям М. Лемке, развитию и функционированию Бюро печати мешал начальник военно-цензурного отдела А. А. Носков. Он «ощупью, с боязливостью» воспринимал это дело [16, с. 168]. По оценкам чиновников, работа Бюро печати с 1916 г. была дезорганизована. Причиной такого состояния во многом стала «боязнь печати» у высших должностных лиц военной цензуры, непонимание ими права страны «в значительной мере знать истину положения», неумение организовать Бюро, устранение левой печати за пределы Бюро [16, с. 168]. Работа Бюро печати и его отделений прекратилась вместе с событиями октябрьской революции. Например, в Минске 20 ноября 1917 г., по сообщению старшего адъютанта отдела генерал-квартирмейстера Н. В. Соллогуба, остановилась работа Бюро печати штаба Западного фронта, штат был исключен из штаба фронта [19, л. 3–4]. Проанализируем условия осуществления цензуры. К условиям функционирования цензуры в данном исследовании мы относим исторические события и законодательство. Вызовы, под которыми понимаются неблагоприятные факторы военного времени, накапливались в 1914–1917 гг. В результате, к 1917 г. проявилась неспособность цензуры контролировать информационное поле, позитивно и в нужном направлении влиять на общественное мнение. Этому способствовали как внутренние, так и внешние факторы. Среди внешних вызовов, отрицательно повлиявших на работу цензуры и понизивших её авторитет, основными были неудачи в боевых действиях и отступление русской армии в 1915 г. С нашей точки зрения, данные вопросы, обтекаемость формулировок для прессы и значительное запаздывание информации в сводках военной цензуры привели к падению авторитета единственного источника информации о фронте – Ставки ВГ. Также печать теряла своё влияние на общественное мнение и вслед за сводками военной цензуры, по оценкам цензора М. Лемке, «поневоле изолгалась» [16, с. 84]. Исследуя внутренние проблемы, можно отметить некомпетентность некоторых генералов, которые оказали серьёзное личное влияние на Главнокомандующего – Николая II. Это не допускало в печати даже позитивной критики, невозможно было найти решение кризисных ситуаций, понижался авторитет военного руководства. Со стороны других органов власти, лоббировавших свои интересы, оказывалось давление на сферу цензуры, например, в процессе назначения военных корреспондентов и т. д. Среди проблем необходимо отметить слабое финансирование, которое можно проследить по обращениям о выделении средств на печать и распространение нужной, с государственной точки зрения, информации. Проблемы с финансированием стали особенно очевидными к 1917 г. Среди внутренних неблагоприятных факторов отметим, что военная цензура изымала письма, адресованные в органы власти, и способствовала прерыванию связи «энергии снизу» с органами власти, принимавшими политические решения. Это влекло негативные последствия для общества, поскольку совместное обсуждение проблем и поиск выхода из создавшейся ситуации становились невозможными. Рассмотрим отдельные направления функционирования военной цензуры. Цензура являлась важной составляющей проведения мобилизации в сфере информационной политики, идеологии и совместно с военной и политической властями определяла основные направления для печати, выявляла темы «на злобу дня», являлась одной из «пружин правившего механизма» [16, с. 12]. Выделим основные функции военной цензуры: охранительная, информационная (для органов власти и населения о событиях на фронте), идеологическая (подбор и распространении нужной информации), контролирующая. Охранительная и контролирующая функции цензуры были определены законодательством и заключались в охране, прежде всего, военной тайны. На основании «Временного положения о военной цензуре» от 20 июля 1914 г. цензура действовала в следующих направлениях: допуск к опубликованию печатной, графической информации и контроль за прессой, перлюстрация писем, контроль телеграмм, конспектов и текстов публичных речей и докладов, а позже добавился контроль кинематографической продукции о военных событиях [15, с. 8–11]. Вся информационная сфера не должна была навредить военным интересам государства, поэтому цензорам было предписано исключать появление в печати «всяких предположений о развитии военных операций» [20, л. 59]. Запрет печатать сведения, касающиеся армии и флота (даже если они были оглашены в публичных выступлениях), вызвал проблемы во взаимоотношениях цензуры и средств массовой информации [21, л. 10–12]. Контролирующая функция также проявилась в приобретении цензурой характера политической структуры и трансляции оценки политических настроений в армии. С контролирующей функцией была тесно переплетена функция информирования органов власти о нарастании пессимистических настроений, обострении противоречий между солдатами и офицерами. Военная цензура взяла на себя функцию подготовки общества и военных чинов к ожидаемым неудачам на линии фронта. Например, 14 июля 1915 г. генерал-квартирмейстер Ставки Ю. Н. Данилов написал начальнику ГУ ГШ М. А. Беляеву о необходимости издания ряда неофициальных статей, которые должны подготовить общественное мнение к возможной потере Варшавы. В ходе отступления с территории Западной Беларуси для цензуры стало важным изменить мысль о недопустимости отхода из укреплённой крепости Брест и далее, объяснить оставление и сожжение Брест-Литовска. Эти события вынудили военную цензуру подбирать выражения для официальных сообщений. По воспоминаниям М. Лемке, многие вопросы решались с помощью «ложных отчетов» для прессы о сдаче Варшавы, крепостей Брест-Литовска и Гродно, о боях на линии Ворняны – Сморгонь в верховьях р. Вилии [16, с. 175]. Для успокоения общественного мнения военная цензура использовала обтекаемые характеристики для описания критических моментов, такой подход зачастую имел позитивный результат. Это подтверждает, например, сообщение о Свенцянском прорыве немцев летом-осенью 1915 г. и о его ликвидации российской армией к октябрю 1915 г. Отметим, что сам цензор М. Лемке признавал, что «пространные» характеристики помогли избежать сообщения о «громадном прорыве» немцев на линии Свенцяны-Глубокое в августе 1915 г. [16, с. 52–70]. Цензор приводил ещё один яркий пример, когда по существу «крайне вредная» и случайная Львовская операция в сообщениях штаба была подана так, что генерал Н. В. Рузский «сразу сделался героем» войны [16, с. 78]. Подобные сообщения военной цензуры имели далеко идущие последствия и оказывали влияние на продвижение генералов по карьерной лестнице. В сфере идеологии деятельность цензуры сыграла важную роль в распространении желательных, в условиях военного времени, текстов, информации, изображений. Уже с первых дней войны в циркуляре Штаба ВГ от 31 июля 1914 г. признавалось «крайне желательным» скорейшее снабжение войсковых частей газетами патриотического направления и бюллетенями о событиях на фронтах. Большое внимание уделялось созданию и распространению газет отдельных родов войск, что видно из отчетов военной цензуры [19, л. 4]. Например, с августа 1914 г. в штабе Юго-Западного фронта появилась газета «Армейский вестник», в штабе Северо-Западного фронта с 1915 г. – газета «Наш вестник». Наиболее важная цель, которая прослеживается по отчётам военной цензуры, – снабжение воинских частей «популярными объективно написанными» военными бюллетенями, политическими брошюрами, чтениями для солдат, публикациями отчетов следственной комиссии о преступлениях вражеских войск на захваченной территории, иллюстрированными журналами и газетами [18, л. 210–213]. Приведем пример брошюр и чтений, листков, отмеченных военной цензурой как «желательные для распространения»: «Военная летопись», «Из жизни павших героев воинов» (1916 г.), брошюра военного министра «Как должна быть устроена армия» (1917 г.). В некоторых случаях военная цензура рекомендовала издавать статьи из СМИ в виде брошюр, которые в дальнейшем бесплатно рассылались по фронтам, что отвечало «нуждам момента». Иногда с подобными прошениями к цензорам обращались сами авторы. Например, житель Минской губернии А. И. Фомин попросил выделить его статью «Надо воевать», напечатанную в газете «Новая заря», в отдельную брошюру и способствовать её распространению [18, л. 210–213]. Вместе с рекомендациями о распространении желательной информации военная цензура представляла оценки о «нежелательности распространения» сведений в частях. Подобная информация могла быть даже из разряда лояльной или являться направлением официальной политики. Так произошло с частью дел Чрезвычайной следственной комиссии – выпуском о военнопленных в Австрии, который находился уже в наборе в типографиях. Выпуск был посвящен описанию ужасов антигуманного обращения с русскими пленными. Уже было отпечатано 10 тыс. экземпляров, но из цензуры поступила рекомендация не распространять брошюры в армии, а только среди резервистов с целью психологического и воспитательного воздействия [22, л. 9–11]. Распространение литературы среди войсковых частей производилось по определенному плану. Масштабы пересылки печатной продукции для фронта можно рассмотреть на примере работы товарной станции Могилев в Беларуси. Брошюры распространялись с помощью политического отдела при Ставке ВГ. Начальником отделения воинских перевозок ГУ военных сообщений тогда являлся полковник Бармин. В его отчете сказано, что 22 января 1916 г. в Могилеве для погрузки брошюр как составной части грузов Штаба ВГ было предоставлено три вагона. Также из другого примера мы видим, что 14 января 1916 г. в вагоне отправлен груз брошюр «Второе чтение для нижних чинов» на 51 место весом 149 пудов 10 фунтов [22, л. 36]. Достаточно проблемным направлением в деятельности цензуры было выявление писем с доказательствами преступлений военных властей. В отчетах цензуры содержится ряд обращений цензоров к высшим военным властям с просьбой решить, давать дальнейшее движение тому или иному вопросу о должностных преступлениях или нет. Отметим, что нам не удалось выяснить последствия подобного обращения цензуры. Рассмотрим некоторые примеры отчетов цензоров, составленных на основании изъятых писем с жалобами на казнокрадство штабных офицеров. Письма содержали обращение к руководству штаба с описанием «доказанных фактов» совершаемых противозаконных действий по присвоению государственных денег в Минске в 1915–1916 гг. В них описано мародерство штабных офицеров, которые при отступлении из Ковно самовольно забрали на заводе Тильманса коня с телегой и продали за 1200 руб. в штаб отдельного корпуса жандармов. Они присвоили деньги как «вознаграждение за труды». Также ротмистр Рек и его вахмистр Семенюк присваивали деньги, выделенные на фураж, продавали приобретенное за казенный счет сено в розницу по 2 руб. 40 коп. за пуд жителям Минска и евреям-беженцам из Вильно. Сено развозили по покупателям на казенных лошадях. Жеребенка от войсковой кобылы присвоили и променяли на сено игуменье женского монастыря в м. Ивенец под Минском. В итоге армейские лошади кормились «очень скромно». При переводе в одну из частей артиллерии ротмистр Рек забрал с собой лучшую казенную строевую лошадь, подменив ее плохой и поменяв им клички. В письмах автор просил не оставлять эти правонарушения без разбирательства [23, л. 300–310 об.]. В подобной ситуации препятствием для предотвращения дальнейших правонарушений являлась зависимость цензуры от военных властей, а также личное усмотрение одного человека и его решение о дальнейшем расследовании полученной информации о преступлениях. Изучение функционирования отдела цензуры в Ставке Верховного главнокомандующего показало, что первоначально военная цензура являлась абсолютно закрытой структурой, т. к. было решено не допускать корреспондентов на театр боевых действий, а привлекать военных офицеров для информирования. Однако на практике реализовать данное решение оказалось нелегко. Для военных существовала трудность нарушить привычный стиль и описать на «суконном языке» события на линии фронта для гражданского населения [16, с. 86]. Редакции газет, печатая статьи, проявляли «колоссальное невежество» в военных вопросах, не разбираясь в стратегии, тактике, картах перемещения войск [23, л. 10–11]. Корреспонденты и редакторы крупных и авторитетных газет начали борьбу с закрытостью цензурной системы. Известны обращения вплоть до ВГ, в которых сотрудники СМИ подчеркивали, что ранее уже являлись военными корреспондентами, имеют опыт обращения с военной тайной и донесения специфической информации в массы. В результате, процесс доступа к информации с фронта постоянно расширялся, и ситуация изменилась от абсолютного запрета допуска корреспондентов в июле 1914 г. до их привлечения по 1 чел. от издания к работе при Ставке. Но между этими событиями был этап провала идеи работы боевых офицеров в качестве военных корреспондентов. К деятельности Бюро печати был привлечен широкий круг газет, чтобы информировать о событиях на фронте с подачи военно-цензурного отдела при Ставке [16, с. 159, 160–161]. Анализ отчетов военной цензуры выявил во многом пренебрежительное отношение военных руководителей Ставки ВГ к военным корреспондентам. Например, А. А. Носков, возглавлявший цензурный отдел, информировал военных корреспондентов о ситуации на линии фронта зачастую «на ходу в столовую» и, прикрываясь «военным временем», пытался спровоцировать их отъезд из Могилева куда-нибудь, хоть на линию фронта, хоть в Санкт-Петербург [16, с. 176]. Военные корреспонденты требовали подробно комментировать позицию штаба, давать материал для очерков уже прошедших боевых операций, не предлагать им уезжать [11, с. 176]. К слову сказать, некоторые офицеры также были против нахождения при штабе «разных корреспондентов» [16, с. 205–206]. Во взаимоотношениях военной цензуры с гражданскими органами власти иногда возникали противоречия. Например, когда информация с фронта через Петербургское телеграфное агентство поступала в публичное пространство раньше, чем были сформированы сводки в Ставке. Это считалось важным нарушением, т. к. «принципиально, чтобы печати все сообщалось только из штаба», иначе информация могла нанести вред «успеху боевых действий» [16, с. 50]. Чертой, свойственной функционированию системы цензуры, была непоследовательность властей и зачастую отставание в принятии решений от событий военного времени. Жесткий запрет и ответственность за публикацию и обсуждение любой информации военного характера, на наш взгляд, тормозили принятие неотложных и своевременных решений, стоили значительных убытков и человеческих жертв. В Беларуси ощущалась дилемма о дозволении, или запрете ознакомления населения прифронтовой зоны с ситуацией отступления российских войск. Отрицательные последствия цензурных запретов проявились в слабой подготовке к эвакуации населения, создании преград для решения проблемы беженства и т. д. Например, полковник С. И. Назимов, будучи комендантом Ново-Свенцян, свидетельствовал, что даже он, этапный комендант, не знал об отступлении армии из Ново-Свенцян. Этот отход русской армии он характеризовал как «нелепо обставленный и совершенно неожиданный» [16, с. 114]. Запретительная практика в информационной сфере зачастую имела обратный эффект: появлялось много слухов, что вызывало недоверие населения к администрации прифронтовых территорий, способствовало недопониманию в армии. Образовался информационный вакуум, заполняемый домыслами, неуверенностью, пропагандой социал-революционных идей. Эта проблема звучала также в письмах с передовой, конфискованных военной цензурой. Сами журналисты признавали, что печатались тенденциозные сведения, которые не соответствовали действительности и нервировали население. В сфере цензуры на территории Беларуси есть примеры превышения полномочий местными властями. С началом войны и объявлением губерний на военном положении, к функциям вице-губернатора добавилась необходимость осуществлять цензуру для всех временных и постоянных изданий, выходивших в губернском городе. Вице-губернатор получал широкие права по надзору за типографиями, литографиями и другими «заведениями тиснения». По воспоминаниям вице-губернатора Могилева В. А. Друцкого-Соколинского, в гранках «Могилевского вестника» он прочел речь военного министра А. А. Поливанова в Государственной думе о политических забастовках на Путиловском заводе [24, с. 72]. Руководствуясь перечнем о запрете всякой публикации сведений «о забастовках на заводах и особенно военных», цензор вычеркнул почти всю речь. На возражение редактора, что она уже напечатана в столичных газетах, вице-губернатор решения не изменил. Могилевский губернатор А. И. Пильц, а также дворцовый комендант генерал В. Н. Воейков задали цензору тот же вопрос. Государь, ежедневно читавший «Могилевский вестник», увидел четверть газеты пустой и приказал выяснить причину. В. Н. Воейков считал это «драконовское решение» бессмысленным, но вице-губернатор не снял запрета и объяснил это тем, что неисполнение столичной цензурой своих обязанностей не является основанием для провинциальной цензуры игнорировать «запрет печатания сведений, воспрещенных к оглашению» [24, с. 72]. Отметим, что за излишнюю резкость решений и действий иногда В. А. Друцкого-Соколинского при дворе называли «наш свирепый цензор» [24, с. 72]. В данном примере цензура Петербурга и Москвы была более открытой, чем цензура в Могилеве. Интересно мнение, напечатанное в 1915 г. в «Минской вечерней газете», что местная администрация была зачастую более жесткой в исполнении цензурных функций, чем высшие органы власти. В статье отметили, что министры обращались к печати с целью раскрыть свои взгляды обществу, но администраторы рангом ниже считали свои взгляды и действия «непогрешимыми» и не допускали даже позитивной критики. Чины разных ведомств, замечавшие в печати свое подобие, «притягивали за волосы» ст. 1039 Уложения о наказаниях «за диффамацию» и укрывались за нею, как за «бронированным кулаком». В результате редакторам назначались штрафы и отсидки. Отметим, что наказанием был штраф от 100 до 2000 руб. или лишение свободы на срок от одного до шести месяцев [25]. С целью решения противоречий в системе цензуры периодически проводились особые совещания, на которых обсуждались вопросы урегулирования взаимоотношений цензуры и печати, пределов применения военной цензуры и роли гражданских цензоров [26]. Заключение Цензурная политика и практика в российской Ставке ВГ были нацелены на мобилизацию в сфере информации, определялись не только общегосударственным законодательством, но в большей степени подзаконными актами: внутриведомственными распоряжениями, циркулярами, телеграммами. Условия функционирования военной цензуры напрямую зависели от военного положения и изменений линии фронта. А ещё на деятельность цензуры значительную роль оказывали неблагоприятные факторы меняющейся политической обстановки. Сложностью в работе военной цензуры являлась необходимость изменения информации с линии фронта, коррекции отчетов для военных корреспондентов и общественного мнения. Особенностью работы военной цензуры на территории Беларуси была необходимость корректировки сведений, касающихся боевых действий в Западной Беларуси, наступательной позиции немцев, а также недопуска необходимой информации в обращение в прифронтовой зоне. Это во многом подрывало доверие населения к сфере официальной политики и провоцировало распространение неподконтрольных цензуре изданий. Значительную роль в системе военной цензуры играла Ставка ВГ. Между руководством военно-цензурного отдела и военными корреспондентами возникали противоречия, которые повлияли на снижение авторитета Бюро печати, качества военных сводок. Одной из главных функций цензуры стала охранительная, которая выражалась в изъятии информации о военных действиях из публичной среды. Не менее важная была информационная функция, проявившаяся в подготовке сообщений для органов власти и населения о событиях на фронте, а также идеологическая – осуществление подбора и распространения информации, необходимой в военное время, формирование нужного освещения событий и в крайних случаях – подготовка общественного мнения к осознанию провалов на линии фронта. Что касается контролирующей функции, она выражалась в попытке контроля за настроением армии и общества через контроль печатной продукции и переписки.   [1] Виленский временный комитет по делам печати. [2] Главное управление Генерального штаба 10.48612/RG/RGW.28.2.4 930+355.48 military censorship; information policy; First World War; Headquarters of the Supreme Commander-in-Chief; Belarus https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.4/ 4_-Tsumareva-E_P_-55-69.pdf

RAR RUS 70-84 Peter the Great Saint-Petersburg Polytechnic University Glukhov Vladimir vicerector.me@spbstu.ru

Saint Petersburg, Russia

https://orcid.org/0000-0003-2059-6430 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Ulyanova Svetlana ulyanova_sb@spbstu.ru

Saint Petersburg, Russia

0009-0003-1991-9252 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Kolomysova Mariia km@spbstu.ru

Saint Petersburg, Russia

Business Organizations and Industrial Development of Russia (XIX – early XX century) Introduction. The research is devoted to the analysis of the role of profound changes that occurred in Russian society as a result of the completion of the industrial revolution in the 1890s and the growth of entrepreneurial activity in the late 19th – early 20th centuries. The development of Russian entrepreneurial unions became an important factor in the process of industrialization of the country, allowing both to improve the position of entrepreneurs within society and to influence the socio-economic policy of the state. The main attention is paid to the analysis of the social and political context, as well as the peculiarities of the interaction of entrepreneurial unions and organizations with the state and business circles. Methods and materials. The information basis of the study was specialized monographs, scientific publications, as well as documents from historical archives. The results obtained using analytical, systemic and structural methods, made it possible to study the process of formation of entrepreneurial unions and their influence on the development of Russian industry in the context of legal and social restrictions said historical period. Results. It was revealed that cooperation between state institutions and entrepreneurs contributed to the growth of national industry, despite the existing trend towards bureaucratization and restriction of entrepreneurial freedom. It is emphasized that against the background of social tension and the prevalence of the agrarian way of life, contradictions between different socio-political groups persisted, which complicated the process of industrialization. While industrialists sought to improve their status and create professional associations, they faced mistrust and antagonism from officials and the public. Discussion. The results obtained allow us to conclude that the historical experience of the "pre-revolutionary business community of Russia" should be applied to the formation of modern entrepreneurial associations. The role of entrepreneurship and the problems of its interaction with the state is of great importance for the economic development of Russia. Conclusion. Practical recommendations are offered for the development of entrepreneurial unions in modern conditions and their productive interaction with the state. The need for coordination of the private and public sectors in the industrial sphere is emphasized. Введение К середине 1890-х гг. в России завершился промышленный переворот, в результате которого возникли глубинные сдвиги в структуре промышленного производства и произошло гигантское обобществление труда на крупнейших фабрично-заводских и транспортных предприятиях [1, c. 269]. Приоритетное развитие промышленности стало основным содержанием целого ряда реформ конца ХIХ – начала ХХ в. По мнению министра финансов С.Ю. Витте, «насаждение промышленности» диктовалось интересами России как великой державы, необходимостью избежать «унизительного положения экономической данницы» передовых государств Западной Европы» [2]. Экономический рывок, сделанный Россией в ходе модернизации Витте – Столыпина, был огромен. Среднегодовой темп промышленного роста России в конце XIX – начале XX века, согласно расчетам П. Грегори, составил 6,65 %, в силу чего Россия в этот период была абсолютным рекордсменом как по темпам роста промышленного выпуска, так и по темпам роста производительности труда [3]. Авторы статьи ставят перед собой цель проанализировать деятельность организаций предпринимателей в развитии индустриализации России в XIX – начале ХХ века. В отечественной научной литературе большое внимание уделяется индустриализации России в конце XIX – начале XX века. В работах: И.О. Караваевой [4], И.С. Гладкова и И.Ю. Зориной [5], С.В. Горбылева [6] детально анализируются предпосылки развития российской промышленности в те годы. Значение модернизации для развития российского общества исследованы в работах Н.М. Арсеньева и Д.В. Доленко [7; 8]. Особое внимание уделено роли царского правительства в индустриализации страны, этой теме посвящено исследование В.И. Бовыкина [9]. Вопросы истории российского предпринимательства получили освещение в монографиях С.К. Никитиной [10], И.И. Баринова [11], Г.Н. Шендакова [12], А.А. Бессолицына [13], в учебных пособиях, Г.Г. Корноухова [14], В работах С.А. Лутошкина [15], В.Н. Кузнецова [16] частично исследована роль влияния российского предпринимательства на промышленное развитие России в конце XIX – начале XX века. В меньшей мере рассмотрены вопросы влияния российских организаций предпринимателей на индустриализацию страны. Хотя несомненный вклад в изучение истории российского предпринимательства и взаимодействия государства с предпринимательскими кругами внесли историки А.Н. Боханов, П.В. Лизунов и М.К. Барлыбаев. Методы Методологической основой исследования является институциональный подход. Были использованы аналитический, системный, структурный методы исследования, которые позволили выявить ключевые этапы эволюции предпринимательских ассоциаций, а также их роль в формировании промышленной политики. Полученные выводы о роли российских предпринимательских союзов в развитии промышленности на рубеже XIX–XX веков могут способствовать выработке практических рекомендаций для современной государственной политики по развитию союзов промышленников и предпринимателей. Материалы, результаты исследования и их обсуждение Появление сообщества промышленников изменило социальный ландшафт Российской империи. Новая группа лиц отличалась высоким уровнем образования, предпринимательской активностью, креативностью. Она стремилась расширить свое влияние, убедить общественность в своей значимости для страны. Перед руководителями промышленных предприятий встала проблема определения своей роли в обществе, построения сетей предпринимательских связей и выработки общих целей и задач. Такая ситуация подталкивала к построению предпринимательских союзов. Одновременно следует отметить, что новые веяния прорывались в России крайне сложно. Государственная бюрократия, влиятельные общественные и политические группы крайне настороженно отнеслись к новому, быстро нарастающему слою российского общества. Правовые условия предпринимательской деятельности были также далеки от идеальных. В 1882 г. при Министерстве финансов была создана фабричная инспекция для надзора за выполнением фабрично-заводского законодательства. «Правила о надзоре за заведениями фабричной промышленности и о взаимных отношениях фабрикантов и рабочих» (3 июня 1886 г.) устанавливали правила найма и увольнения, условия оплаты труда рабочих, контроль над штрафами [17, с. 71]. Не устраивала предпринимателей и разрешительная система учреждения акционерных компаний, при которой утверждающей инстанцией был император [18, с. 170–171]. Государственная власть стремилась сохранить свое влияние на развитие промышленности, не отказываясь от жесткого ограничения самостоятельности предпринимателей. Любые действия по расширению производства, проявлению активности на международной арене, выхода на новые рынки продажи продукции требовали разрешения правительственных организаций (прежде всего Министерства финансов). Это тормозило развитие экономики страны. На рубеже XIX–XX вв. в России, как нигде, выбор современной экономической модели сопровождался бурной общественной дискуссией, не прекращавшейся на протяжении нескольких десятилетий. В обществе были достаточно сильны антииндустриальные настроения. Тесно связанные с аграрным укладом социальные группы с трудом воспринимали модернизационную парадигму. Как отмечает М.Ю. Давыдов, «статус-кво устраивало значительную часть русского общества, которая не хотела видеть иного вектора развития страны, кроме общинного» [19, с. 82]. Проекты индустриализации, предлагавшиеся наиболее дальновидными государственными и общественными деятелями, не встречали понимания не только в широких массах, но и на самом верху [20, с. 66]. В 1905 г. было создано специальное ведомство – Министерство торговли и промышленности («министерство тормозов и препонов», по мнению предпринимательских кругов), однако в силу ряда обстоятельств оно не смогло выработать четкую позицию по ключевым вопросам промышленной политики и даже не имело твердой юридической базы своей деятельности. Отношения власти и капитала были далеко не безоблачными. Как отмечал один из исследователей экономической истории России этого периода, Николай II был «антикапиталистом, антисовременным и внутренне сопротивлялся переменам в русской жизни, которых он не мог понять» [21, р. 127]. Экономический кризис 1899–1903 гг., русско-японская война 1904–1905 гг. и революция 1905–1907 гг. породили множество финансовых и социальных проблем для промышленности и одновременно вызвали значительные изменения в самом деловом мире. Промышленники все громче заявляют о себе как о политической силе, жалуются не только на неудовлетворительное торгово-промышленное законодательство, административный произвол и коррупцию, но и на отсутствие гражданских свобод, на неопределенный правовой статус предпринимателя. Таким образом, борьба за свободу частного предпринимательства перешла на более высокий уровень, став составной частью борьбы за установление принципов гражданского общества. Исследования К.Ф. Шацилло [22], В.В. Поликарпова [23], И.В. Поткиной [24] и др. показывают, что накануне и даже в годы Первой мировой войны власть не останавливалась перед ущемлением интересов банковско-промышленных группировок. Председатель IV Государственной думы М.В. Родзянко в 1915 г. на встрече с горнопромышленниками Юга России обвинил их в том, что промышленность «не оправдала надежд» по обеспечению армии. Важный момент, влиявший на положение предпринимателя в русском обществе – его юридический и социальный статус. Предприниматели как социальная группа выходили за рамки сложившегося традиционного общества, но одновременно они должны были как-то вписываться в сословную общественную структуру. Многие представители делового мира активно стремились повысить свой социальный статус. Жесткая сословная система не устраивала энергичных, предприимчивых промышленников, вынужденных приспосабливаться к устаревшей структуре общества. В думский период российской истории (в 1906–1917 гг.). промышленники пытались включиться в парламентскую деятельность, создавая, в частности, собственные политические партии (Прогрессивно-экономическая партия в 1905–1907 гг., Прогрессивная партия в 1912–1917 гг.) [25]. В Государственном совете с 1906 года часть членов избиралась от Совета торговли и мануфактур, местных комитетов торговли и мануфактур, биржевых комитетов и купеческих управ.  Именно в парламентских дебатах и связанной с ними газетной и журнальной полемике формировался индустриальный дискурс. Состав Думы и Государственного совета, а также сильное влияние землевладельцев осложняли отношения промышленников с парламентом, что приводило к затягиванию принятия законов и непредсказуемости думской политики в области промышленности. Степень внимания к промышленности в период 1906–1917 гг. со стороны законодательной власти наглядно иллюстрирует структура принятых Государственной Думой законов: 44 законопроекта по земельному вопросу и только 12 – по торговым и промышленным [26, с. 732–755]. Это повышало роль представительных организаций, в перечень функций которых отныне включалось и лоббирование интересов деловых кругов в законодательных учреждениях. Осуществлялось оно через торгово-промышленную группу, созданную из депутатов Государственной Думы и Государственного Совета 20 ноября 1907 г. [27]. Общественные порядки, нормы и условности оказывали влияние на предпринимательскую деятельность. Традиционный менталитет общества и новый, перспективный вектор социально-экономического развития страны начали конфликтовать. О позиции деловых кругов России писали: «Вопросы промышленности и торговли никогда не пользовались расположением широких общественных кругов в России. У нас до сих пор нет твердого сознания того, что составляет экономическую основу современных культурных государств. Широким общественным кругам в России промышленность и торговля представляются, или в качестве какого-то паразитного придатка к земледельческой основе русского народного хозяйства, или в качестве источника неблаговидной наживы для сравнительно небольшого числа, непременно кровожадных, капиталистов» [28]. Можно говорить об явно выраженном противостоянии правительства и промышленников. Члены правительства почувствовали свою финансовую силу, общественную значимость и стремились к повышению своего статуса. Предпринимательское сообщество публично обращало внимание на некомпетентность представителей власти в вопросах становления национальной промышленности. По их мнению, они должны были уступить «творческому эгоизму» предпринимателей [30]. С другой стороны, представители традиционных «групп влияния» (аграрии, представители министерства внутренних дел и других ведомств, консервативные придворные круги) критиковали Министерство торговли и промышленности за «чрезмерную заботливость» о промышленниках, которым и без того «хорошо живется» [29, с. 65, 70]. Несмотря на значительные изменения в облике предпринимателя, слово «промышленник» по традиции считалось синонимом слов «мошенник», «кровопийца», «эксплуататор» [31, с. 2]. Во многом в общественном сознании сохранялся образ делового человека, описанный А.Н. Островским и М.Е. Салтыковым-Щедриным. После 1905 г. была сделана попытка преодолеть «антибуржуазность» интеллигенции, связанная с выходом в свет сборника «Вехи» [32]. Но его авторы не смогли нарушить историческую традицию, «веховские» идеи не стали идеями большинства интеллигенции, несмотря на обозначившийся к началу 1910‑х гг. процесс сближения предпринимателей и «третьего элемента» (примером такого сближения могут служить известные «экономические беседы» 1909–1912 гг., организованные кружком П.П. Рябушинского в Москве) [33, с. 128]. По мнению М.А. Давыдова, наиболее б лагоприятный для предпринимательства период связан с реформаторской деятельностью П.А. Столыпина, который использовал огромную силу легитимной самодержавной власти в сугубо креативных целях, подкрепив проводимые преобразования ее мощью и авторитетом. «После 1906 г. для людей неравнодушных открылись абсолютно новые, почти неизвестные русской истории возможности участвовать в жизни страны, и правительству было с кем работать. С самого начала реформа была принципиально нацелена на преодоление извечной оппозиции «Мы – Они», возникшей в русском обществе в эпоху Николая I и резко усилившейся в начале ХХ века, то есть на масштабное сотрудничество с общественностью, с местными силами – везде, где это было необходимо и возможно» [35, с. 231]. Начала складываться новая модель взаимоотношений правительства и общества. Проявилось это в создании десятков совещаний по землеустройству, агрономии, сельскому хозяйству, мелиорации, комитетов, организации множества выставок – очень важного в то время сегмента коммуникации [35, с. 231]. Рост социальных конфликтов в промышленности стал еще одним фактором развития предпринимательских сообществ в позднеимперский период. Противоречия между властью и рабочим классом, массовые политические выступления последнего отражались на предпринимательской деятельности, заставляя промышленников и их организации значительную часть сил уделять так называемому «рабочему вопросу». Предприниматели последовательно отстаивали принцип невмешательства властей в отношения между работодателями и рабочими. Они настаивали на своем праве самостоятельно регулировать рынок труда – условия найма и труда, размеры заработной платы и продолжительность рабочего дня [36]. Происходит расширение сферы интересов предпринимательских объединений. Если раньше они занимались «узкопрофессиональными» вопросами, причем, как правило, в рамках одной отрасли, то теперь их интересуют общие проблемы экономической политики, а, в определенной степени, и общеполитические проблемы. Лидеры предпринимательских союзов являются членами политических партий, избираются в Государственную Думу и Государственный Совет. Более того, наиболее влиятельные организации пытаются создать свои «карманные» политические партии. Но главной сферой их деятельности является обеспечение благоприятных условий частнопредпринимательской деятельности, защита интересов промышленности как внутри страны, так и за ее пределами. Несомненно, одним из важнейших событий в истории предпринимательских организаций стало создание общероссийского представительства. 12–14 января 1906 г. в Петербурге прошел съезд Союза промышленных и торговых предприятий Российской империи, который позднее (3 февраля 1906 г.) был переименован в общеимперские съезды представителей промышленности и торговли [29, с. 74–91]. Членство в организации предполагало вступительный взнос. Его размер зависел от масштабов предприятия – 200, 500, 1500, 3000 или 5000 руб. [37, с. 195–196]. Съезд объединял 47 региональных и отраслевых предпринимательских организаций. Здесь сходились интересы и устремления всех предприятий, здесь формировалась общая позиция промышленников по текущим и перспективным вопросам хозяйственного развития. В рамках этих совещаний без шума и посторонних свидетелей, вырабатывалась тактика и стратегия давления на правительственный аппарат, Государственную Думу и общественное мнение, вырабатывались принципы деятельности национальной промышленности. При Совете съездов представителей промышленности и торговли в 1910 г. работало 36 комиссий по различным законопроектам и вопросам [38, с. 572]. Посредством совещаний и переговоров сглаживались групповые противоречия. После принятия решения именно исполнительные органы союзов разрабатывали конкретную программу действий. Стоит отметить, что создание общенационального представительства не базировалось на полностью сформированной системе отраслевых и региональных ассоциаций. К 1906 г. все виды предпринимательских союзов охватывали лишь треть российской промышленности [39, с. 14]. Поэтому задача развития регионального представительства оставалась весьма актуальной. Выражением стремления столичных предпринимателей к более эффективному отстаиванию своих социальных и деловых интересов в новых исторических условиях стало создание в 1906 г. Петербургского общества заводчиков и фабрикантов [40]. Общество представляло собой, с одной стороны, союз предпринимателей, а с другой – объединение предприятий. Как организация предпринимателей оно должно было защищать социальные, экономические и политические интересы этого слоя, как ассоциация предприятий – не могло не оставить без внимания вопросы деловой практики и повседневной промышленной жизни. Отраслевые отделы, Совет, комиссии и комитеты Общества вырабатывали практические рекомендации для промышленников по всем волновавшим их проблемам, координировали их усилия в решении задач, связанных с промышленной деятельностью. В целом, Общество заводчиков и фабрикантов представляло собой эффективную и быстро реагирующую на изменения организацию, обладающую значительным интеллектуальным потенциалом. Деятельность Петербургского общества заводчиков и фабрикантов содействовала техническому прогрессу, развитию промышленной инфраструктуры, формированию нового рынка рабочей силы. В ней отчетливо прослеживаются черты современной организации промышленной жизни. Таким образом, идя навстречу требованиям своих членов, Общество в то же время подталкивало их к усовершенствованию производства, к использованию технических достижений, распространяло опыт передовых предприятий, вырабатывало новые практические подходы к различным сторонам предпринимательской деятельности. Насколько эффективна была деятельность Общества? Для ответа на этот вопрос надо сравнить заявленные цели с достигнутыми результатами. Общество не ставило своей задачей кардинальным образом изменить положение предпринимателя в России, оно стремилось его улучшить в пределах возможного. Общество пыталось в любых условиях помогать петербургским промышленникам выживать и заниматься своим делом. И это ему удавалось. Заключение В целом, анализируя деятельность предпринимательских союзов в начале ХХ века, можно сказать, что они выполняли функции информационного центра, промышленного лобби в государственных учреждениях, юридического и налогового консультанта, занимались организацией промышленной жизни на уровне регионов и отраслей и т. д. Это сближает их с современными предпринимательскими ассоциациями. После февральской революции 1917 г. изменения в общественном устройстве потребовали соответствующей корректировки позиции руководителей промышленных предприятий. Советы и союзы промышленников разрабатывают новые правила и нормы деятельности, корректируют отношения между рабочими и предпринимателями и т.п. Летом 1917 г. появляется новая координирующая структура – Особый комитет защиты промышленности. Он пытается выстроить взаимоотношения с отраслевыми объединениями (обществами горнопромышленников Юга России, горнопромышленников Урала, Бакинских нефтепромышленников, сахарозаводчиков и др.) [41]. Как ни странно, деятельность предпринимательских союзов после большевистского переворота не только не ослабевает, но, наоборот, приобретает особенно оживленный характер: владение и управление промышленностью оставалось до поры до времени в их руках, и предоставленные сами себе промышленники проявляли особенную склонность к сплочению и солидаризации действий [42, с. 28–43]. Как отметил М.К. Шацилло, проявления оппозиционности (представители деловых кругов входили практически во все антисоветские подпольные организации) сочетались в деятельности предпринимательских организаций с вполне лояльным отношением к представителям Советской власти и готовностью идти на сотрудничество [43, с. 22]. Совет съездов промышленности и торговли, Всероссийское общество заводчиков и фабрикантов и др. выполняли консультативные функции по отношению в государственной власти, привлекались к выработке значимых государственных решений (например, участвовали в выработке условий при переговорах с Германией в феврале-марте 1918 г.). 5 июля 1918 г. была сформирована комиссия Совета промышленности и торговли по вопросу о национализации промышленности. Она вырабатывала положения и инструкции по управлению национализированными предприятиями. Вопросами национализации промышленности занимался также Всероссийский союз обществ заводчиков и фабрикантов. Основным мотивом согласия предпринимателей на национализацию объявлялась забота о сохранении национальной индустрии [44]. Впрочем, очень скоро проведенная большевистским руководством «красногвардейская атака на капитал», объявленный «красный террор» и политика военного коммунизма свели на нет попытки предпринимательских кругов найти свое место в изменившихся социально-политических реалиях. Новый период становления Союза промышленников начался с 19 декабря 1991 г., когда состоялся учредительный съезд Российского союза промышленников и предпринимателей. Анализ становления союзов промышленников, бизнес-ассоциаций иллюстрирует основные проблемы, касающиеся, прежде всего, взаимоотношений с государственными органами, положения в обществе, выработки решений по развитию промышленности. По мере становления союза промышленников как координирующей структуры: усиливается роль и наращиваются выполняемые функции системы управления внутри ассоциаций; повышается внимание к качеству выпускаемой продукции и мероприятиям его обеспечения; наращивается стремление к содействию к координации деятельности предприятий; повышается внимание руководства ассоциаций к качеству персонала и механизмам его обеспечения; повышается законодательная роль государственного регулирования условий труда. Полученные выводы о роли российских предпринимательских союзов в развитии промышленности на рубеже XIX–XX веков могут способствовать выработке практических рекомендаций для современной государственной политики по развитию союзов промышленников и предпринимателей. 10.48612/RG/RGW.28.2.5 93/94 Russia; XIX – early XX century; industrialization; economic reforms; business unions; industrial unions; business associations https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.5/ 5_-Gluhov-V_V_%2C-Ulyanova-S_B_%2C-Kolomisova-M_V_-70-84.pdf

RAR RUS 85-97 0000-0002-6660-5067 Central State Archive of Saint Petersburg Solnyshkin Andrei solnyschkin.andrei@yandex.ru

Saint Petersburg, Russia

The Role of the «Purge» 1924 in Changing the Socio-Political Student’s Composition of the Leningrad State University Introduction. The study provides a detailed analysis of the «purge» («academic checking») carried out in 1924 at Leningrad State University. The years 1922–1929 were a time of active struggle between «new» and «old» students at the university and the course of proletarianization of the student population pursued by the authorities. In the period under study, the «purges» became the main factor that radically changed the socio-political composition of the university student body. The relevance of the study is determined by the gaps in the study of the history of Leningrad State University in the 1920s, the lack of analytical articles in modern historiography. The focus of the study is to analyze the process of «purge» among the students of LGU in 1924 and to assess its impact on the social and political composition of the student body. The «purge» was an important event that reflected the internal moods of students and the attitude of the university authorities to the «old» students of that time. Materials and methods. The study applied the principle of historicism and the method of reconstruction; the statistical method revealed the number of «purged students», as well as those who were able to subsequently return to the university; the narrative method was used to describe the events that took place at the university; the comparative method was used to compare the simultaneous «purges» of 1924 both at the Leningrad State University and at the working faculty (Rabfak). Structural-functional approach and the method of prosopographical analysis were used to analyze the biographies of the participants of the purge events. The sources of this study include both the published memoirs of former students of Leningrad State University, materials of the Soviet periodicals of 1924, and a number of previously unpublished materials, many of which are introduced in this study for the first time (materials from the fonds of the Central State Archive of St. Petersburg, the Central State Archive of Historical and Political Documents of St. Petersburg, and the State Archive of the Russian Federation). Results. It is revealed that the «purge» of 1924 was one of the most large-scale purges carried out at Leningrad State University in the 1920s. For the first time a complex and comprehensive analysis of the «purge» implemented in 1924 was carried out, which was a new knowledge in the historiography of the history of the university in the 1920s, the exact chronology of the events of 1924 was restored. It was established that this «purge» of the student body of the Leningrad State University seriously differed from the «purges» carried out during the same period in other higher educational institutions not only in Leningrad, but also in the USSR as a whole. The «purge» of 1924 was a turning point for the formation and strengthening of the party organization. Conclusion. The university authorities regarded the «purge» of 1924 as a definite outcome of their struggle, thanks to which the resistance of disloyal «old» students to the university authorities was broken; it became a victory and an important milestone in the internal student confrontation between «new» and «old» students; the university party organization began to strengthen, and the number of students belonging to the party increased. The study showed that despite the general declarative nature of the measures taken in 1924, some of the «purged» students were able to subsequently recover and continue their studies at the university. Введение Период 1922–1929-х гг. в Петроградском (Ленинградском) государственном университете – время существенных трансформаций в социальном составе студенчества. Вместе с этим, эта эпоха связана с политической борьбой внутри студенчества как в рамках партийных организаций, так и между «старыми» студентами (получившими неофициальное прозвание «белоподкладочников») и «новыми» («красными») студентами. К последним в официальном дискурсе относили «…рабочих, крестьян, трудовую интеллигенцию и их детей, и выпускников рабочих факультетов, членов партии и комсомола…» [1, с. 61]. Разумеется, эти процессы необходимо рассматривать в контексте общей политики в отношении Петроградского (Ленинградского) государственного университета, которую осуществлял большевистский режим, включающий в себя перестройку системы университетского управления, репрессии против преподавательского корпуса, внедрение в университетскую жизнь идеологических структур, в том числе, РЛКСМ[1]. На 1922–1929-е гг. приходится одновременно и становление в университете партийной организации, а также «завоевание умов» преподавателей и студенчества. Новые «красные» университетские власти проводили целенаправленную политику «пролетаризации» и «советизации» студенчества, среди инструментов которой были: активное привлечение для борьбы со «старым» студенчеством рабфаковцев, а также проведение в 1924 г. так называемой «чистки» («академической проверки»). В связи этим, перед любым исследователем истории Ленинградского государственного университета 1920-х гг. возникает ряд вопросов: насколько эффективным инструментом была «чистка» 1924 г. в университете, удалось ли ей достичь поставленных властями задач и т. д. Поиск ответов на эти вопросы (которых ранее не было) и определяет необходимость в исследовании. Степень изученности проблемы В существующей историографии истории чисток в высшей советской школе в 1920-е гг. посвящено большое количество различных работ. Среди современных авторов можно выделить таких как И.В. Любезного [2; 3], О.В. Марущак [4], И. Халфина [5] и многих других. Вместе с этим, о проведенной в Ленинградском государственном университете «чистке» в 1924 г. в существующей историографии есть лишь отрывочные сведения. В советский период «чистка» 1924 г. рассматривалась как закономерный и положительный итог борьбы «новых» университетских властей с «реакционным» студенчеством, позволивший разрешить существовавшие внутренние противоречия между властями и студенчеством, а также окончательно подчинить студенчество проводимому властями курсу [6, с. 262]. В современной историографии при оценке проводимой «чистки» в 1924 г. в Ленинградском государственном университете наблюдается более взвешенный подход [7, с. 222]. Вместе с этим, современный исследователь А.Г. Ермошко, отмечет также особую роль в изменении состава студенчества университета сыграла проведенная в 1924 г. «чистка» [8, с. 141]. Как отмечал П. Конечный: «проверка студентов в мае 1924 года преследовала три цели: очистить вузы от непролетарских элементов и сторонников троцкизма, отсеять отстающих в учёбе и занять жёсткую позицию в политике в сфере высшего образования. Несмотря на то, что большинство целей проверки не были достигнуты, она оказала глубокое влияние на студенчество. Помимо того, что в результате «чистки» были отчислены тысячи студентов, она навсегда изменила отношения между студенческими советами, Коммунистической партией и учебными заведениями» [9, с. 103]. Однако в существующей историографии, как в советской, так и современной, «чистка» 1924 г. рассматривается весьма поверхностно, а также не дается ответа на вопрос об ее истинных результатах и эффективности для изменения социально-политического состава студенчества Ленинградского государственного университета. Источниками данного исследования выступают как опубликованные воспоминания бывших в 1924 г. студентов Ленинградского государственного университета, материалы советской периодической печати 1924 г., так и ряд ранее неопубликованных материалов, многие из которых в данном исследовании впервые вводятся в научный оборот. Последними выступают материалы, отложившиеся в фондах Центрального государственного архива Санкт-Петербурга, Центрального государственного архива историко-политических документов Санкт-Петербурга, а также Государственного архива Российской Федерации. Сохранившиеся архивные материалы о событиях «чистки» 1924 г. позволяют не только дополнить существующие воспоминания бывших универсантов, но и позволяют реконструировать наиболее полную картину происходивших тогда в Ленинградском государственном университете событий. Объектом исследования является процесс советизации высшей школы в 1920-е гг. Предмет исследования – организация политических «чисток» университетского студенчества. Методы В исследовании применены принцип историзма, метод реконструкции, статистический метод при выявлении количества «вычищенных студентов», а также тех студентов, которые смогли впоследствии вернуться обратно в Ленинградский государственный университет; хронологический метод в рамках определения точных границ проводимой в 1924 г. «чистки»; нарративный метод при описании происходивших в университете событий; сравнительный метод при сопоставлении происходивших одновременно «чистки» 1924 г. как в самом Ленинградском государственном университете, так и на рабочем факультете (рабфаке). Предлагаемое исследование призвано прояснить ряд аспектов темы: имела ли «чистка» 1924 г. в университете массовый характер и какое количество студентов было «вычищено», носили ли проведенные мероприятия по исключению студентов отчасти декларативный характер и были ли случаи восстановления «вычищенных» студентов в последующие годы в университете? Материалы В Петроградском государственном университете в 1921 г. завершается разгром старой системы студенческого самоуправления, а в 1922 г. вводится в действие новая система управления, отстраняющая от руководства вузом профессуру, и лишившая университет каких-либо признаков былой автономии, происходит увольнение и частичная высылка за границу неугодных профессоров, начинаются увольнения «белоподкладочников». С 1923 г. при приеме в университет действует строгий классовый подход, на практике завершается внедрение в учебный процесс идеологических дисциплин, а «буржуазные» студенты, противодействующие советской власти, не только увольняются, но и подвергаются арестам [10, с. 263–308]. В этом контексте «чистка» 1924 г. выступает как новый этап борьбы за т.н. «советский университет». «Чистка» в Ленинградском государственном университете в 1924 г. была начата весной, при её проведении университетские власти руководствовались утвержденной 29 апреля 1924 г. инструкцией «О проведении качественной проверки студентов ВУЗ РСФСР», согласно которой, в качестве причин, проводимых мероприятий, указывалось: «…а) необходимость освободить ВУЗы от чрезмерной перегрузки и обеспечить им возможность нормальной учебной работы; б) необходимость проведения контингента учащихся в ВУЗах в соответствие с потребностями народного хозяйства и государственного строительства в квалифицированных специалистах; с) удаление из ВУЗов студентов, не справляющихся с учебными требованиями ВУЗов и являющимися балластом для учебного заведения…»[2]. Проверке подлежали все студенты без исключения. В качестве основных сведений, которые уточнялись при проверке студента, были: успеваемость студента в вузе, «пригодность» к работе по обучаемой специальности, основная профессия до поступления и причины поступления в вуз, мнения о нем студенчества и преподавателей, «общественно-политическое развитие», а также, социально-классовое происхождение, что на практике было самым главным. Последнее во многом и определяло характер и подход к проводимой «чистке» в Ленинградском государственном университете весной 1924 г. От классового происхождения студента зависели, в случае необходимости, возможные послабления при проводимой «академической проверке». Согласно инструкции, «…к студентам, выходцам из буржуазной и интеллигентной среды, материально обеспеченным, требовать полную академическую успешность, своевременного выполнения всех практических занятий и сдачи теоретических экзаменов…»; при проверке студентов из среды «трудового крестьянства», «…можно допускать некоторые послабления в академических требованиях и увольнять лишь тех, которые в ходе занятий проявили значительную неуспешность…»; при проверке пролетарской части студенчества исключению подлежали только либо «…крайне слабо подготовленные к обучению в ВУЗе…», либо «…студенты, обнаружившие исключительную неуспешность в прохождении курса за время длительного обучения в ВУЗе…»[3]. В ходе проводимой «проверки» студенты обязаны были лично заполнить специальную анкету в присутствии комиссии. Сама «чистка» в университете была начата в мае 1924 г.: «…16 мая 1924 года в целях приведения контингента студентов в соответствие с имевшимися материальными ресурсами СНК РСФСР принял Декрет «О сокращении наличного количества учащихся в вузах» …» [6, с. 262]. В Декрете особенно подчеркивалось: «…Сокращение количества учащихся производить по линии проверки их академической успешности с тем, чтобы по отношению к пролетарскому студенчеству были допущены возможные преимущества и льготы, предусматривающие особые трудности для этой категории учащихся в прохождении курса высших учебных заведений…»[4]. Академической проверке подлежало большинство студенчества Ленинградского государственного университета, кроме студентов выпускных курсов[5]. Накануне объявления Декрета, состоялось собрание партийной организации университета, на котором подробно рассматривалось студенчество университета и его общественно-политическое состояние. На собрании указывалось, что «…по политическому настроению студенчество можно разбить на 4 группы: 1) на старших курсах есть студенты с оттенком, чуть-ли не монархическим, там попадаются даже архимандриты, попы, расстриженные и т. д., это черный элемент; 2) соглашательские группировки, меньшевики, эсеры и анархисты, и сменовеховцы; 3) так называемое "болото", и 4) пролетарское студенчество и профсоюзники…». Последняя группа студентов как раз и была сосредоточена первом курсе, однако, там тоже «…есть «случайный» элемент, который в процессе чистки должен быть отсеян…»[6]. В представленном на собрании отчете была дана подробная характеристика «засевшего» в университете «антисоветского» студенчества, представление которой вызвало эмоциональный отклик у собравшихся: «…Чем живет и дышит в настоящее время студенчество? (голоса с мест: «чисткой!»). Да. Студенчество боится чистки особенно старшие курсы…»[7].  Последнее было неудивительным. Вопрос о том, что на старших курсах «засилье» «старых» студентов не раз поднимался на собраниях партийной организации университета, и поэтому первый удар «чистки» и предполагалось нанести по данной категории студенчества. И, как показал ход последующих событий, «страхи» старших курсов (прежде всего третьего, проходящего проверку) оказались не беспочвенны. В отчете собрания от 15 мая 1924 г. был поднят вопрос и об оппозиции, существовавшей среди партийной организации университета, вопрос был поднят неслучайно. Как отмечается в современных работах, на университетском рабфаке в городе «…находился основной центр оппозиционной работы…» [11, с. 78]. В этот же период на университетском рабфаке также была проведена «чистка». Говоря не только о «чистке» в университете в 1924 г., но и в целом, обо всех проводимых «чистках» в 1920-е гг., необходимо сделать важное и принципиальное замечание. Характер проводимых «чисток» на рабфаке был направлен, в первую очередь, на борьбу с оппозицией, центром которой, как было выше указано, являлся непосредственно рабфак. «Чистки» рабфака в наименьшей степени носили «классовый» характер, т. к. основанная масса обучавшихся там была из крестьянской и пролетарской среды, в связи с тем, что по существующим правилам, там могли учиться только представители данных социальных групп. Возможно, на рабфаке были так называемые «классовые хамелеоны», однако, их количество было ничтожно малым. Поэтому «чистки» рабфака в 1922–1929-е гг. носили характер борьбы с существовавшей там оппозицией. В современной историографии данный вопрос наиболее полно и детально рассматривается в работе А.П. Купайгородской [12, с. 143–144]. Среди студентов, основного состава университета, ситуация была иной. Наши исследования показывают, что «чистки» 1922–1929 гг. в университете имели «классовый» характер. Они были направлены на борьбу с «неправильным» социальным происхождением «старых» студентов, в отличие от рабфака. На следующий день, 17 мая 1924 г., после объявления «чистки», в актовом зале университета прошло собрание студентов физико-математического факультета, на котором обсуждалась начавшаяся «академическая проверка». Согласно принятой в ходе собрания резолюции, студенты поддержали проводимую проверку в университете, т.к. «…за последние годы переполнение физмата достигло таких размеров, что препятствует нормальному движению занятий в лабораториях и кабинетах…», а находящиеся на факультете «…слабо выполняющие академические занятия и неспособные к работе в Вузе и к той специальности, которую готовит факультет…» студенты сильно препятствуют нормальной учебной работе[8]. «Чистку» 1924 г. также поддержали на сходке студенты факультета общественных наук (ФОНа) [6, с. 261]. «Чистку» в 1924 г. в Ленинградском государственном университете проводила «…созданная Правлением университета и бюро коллектива РКП(б) комиссия, в помощь которой было организовано 6 подкомиссий…» [13, с. 33]. За три дня работы комиссии по «проверке» в Ленинградском государственном университете было исключено 135 человек: «…Все исключенные – студенты первого курса, за исключением экономического отделения, где проверка началась со 2 курса…»[9]. Как отмечалось в ряде воспоминаний, при чистке 1924 г. также «…была удалена категория «вечных» студентов, им был дан срок для сдачи экзаменов, не выполнивших это требование, отчисляли…» [14, с. 53]. Больше всего «вечных» студентов в 1924 г. было на физико-математическом факультете университета…» [13, с. 25]. Это было неудивительно, т. к. на физмате университета было большое количество «старых» студентов, против которых и были направлены проводимые университетом «чистки». Важно отметить, что при «чистке» 1924 г. из Ленинградского государственного университета была «вычищена» значительная часть нелояльных властям студентов. Как отмечал в своих воспоминаниях бывший студент ФОНа, К.Г. Шариков, «…Антисоветская часть студенчества, как показали результаты проведенной в 1924 г. чистки, составляла 1/3 всей студенческой массы…» [13, с. 24]. «Чистка» стала важным аспектом борьбы с просоветской (социалистической) и внутрипартийной оппозицией. На рабфаке эту тему обсуждали особенно активно. В начале «чистки» среди студентов уже появился страх. В протоколе от 15 мая 1924 г. отмечалось, что ряд «товарищей», имевших оппозиционное настроение, в мае 1924 г. серьезно «передумали» [10]. Как отмечает Д.А. Баринов: «…анализ сотен биографий меньшевиков, эсеров и анархистов показал, что ни один из них не покинул вуз в результате чистки. Если при замысле «чистки» и существовал политический мотив, то он был тесно связан с социально-классовой политикой, направленной на пролетаризацию студенческого состава, что, по мнению властей, должно было по­высить лояльность вузовской среды. Не коснулась «чистка» и активных оппозиционеров, участников дискуссии 1923 г. Ни один из них не был исключен из университета или института, так как член РКП(б)[11] или комсомола, даже с некоторыми идейными колебаниям, на тот момент был слишком ценным активом…» [11, с. 236, 237]. Таким образом, «чистка» основного состава 1924 г. на практике ориентировалась не столько на борьбу с бывшими «оппозиционерами» (которые «передумали»), сколько на «вычищение» социально-чуждых элементов из рядов студентов. Впрочем, индивидуальные ситуации были очень различными. Так были и курьезные случаи, когда студента «вычищали» только по его внешнему виду. Как вспоминал бывший студент ФОНа, К.Л. Брук (бывший профработник и служащий Губотдела труда), во время «чистки» 1924 г. «…болел и вовремя не явился…», т.к. считал ее для себя формальностью, однако, когда он явился в комиссию по чистке, то был отчислен (узнал он об этом только спустя три месяца): «…я был в старой дореволюционной студенческой шинели и фуражке, и видимо, меня очевидно, приняли за белоподкладочника…» [13, с. 214]. Впоследствии он был восстановлен. Для таких студентов, как, например, К. Л. Брук, «вычищенных» в 1924 г., 24 сентября 1925 г. коллегией Народного комиссариата просвещения РСФСР была принята специальная инструкция «о порядке и условиях обратного приема студентов, исключенных по академической проверке 1924 года». Обратный прием производилась специальными комиссиями при вузах, и им могли воспользоваться только те студенты, которые не попадали под условия постановлений СНК РСФСР[12] от 24 мая 1924 г. и 30 сентября 1924 г[13]. Об этом же говорило и постановление СНК РСФСР о пересмотре дел студентов, исключенных в ходе академической проверки[14]. Согласно Декрету от 24 мая 1924 г. «…В целях предоставления возможности работы по специальности учащимся высших учебных заведений, которые увольняются комиссиями в порядке проверки за академическую неуспешность, но которые в состоянии овладеть учебным материалом в объеме средней профессиональной технической школы Предоставить студентам 2-го, 3-го и 4-го курсов, уволенным из высших учебных заведений при проверке академической успешности, право держать в качестве экстернов испытания при профессионально-технических средних учебных  заведениях (техникумы, профессиональные курсы) на квалификацию, даваемую этими учебными заведениями по соответствующей специальности…»[15]. Согласно Декрету от 30 сентября 1924 г. «…Предоставить студентам предпоследних курсов всех факультетов, исключенным в порядке академической проверки право держать экстернами экзамены за полный курс соответствующего высшего учебного заведения. Исключенным студентам первого курса всех факультетов предоставить право поступать в высшие учебные заведения с 1925–1926 учебного года на общих основаниях…»[16]. В 1924 г. прием заявлений для восстановления от студентов производился только до 15 декабря, а до 1 января 1925 г. комиссии должны были рассмотреть все поступившие заявления и дать на них ответ. Те же лица, которые не были зачислены, могли с осени 1926 г. подать ходатайство о поступлении на 1-й курс любого ВУЗа на общих основаниях. Стоит подчеркнуть, что на практике у исключенных студентов, ввиду вышеперечисленных декретов, несмотря на «грозный» характер проведенной «чистки», все-таки была возможность продолжить обучение в вузе спустя время. Если обратится к Ленинградскому государственному университету, то сохранившиеся архивные материалы содержат некоторые сведения о числе «вычищенных» студентов, которые воспользовались указанной инструкцией, и смогли вернуться обратно. В 1925 г. было подано 138 заявлений о восстановлении от ранее «вычищенных» в 1924 г. (порядка 1200 человек)[17]. Из них только 30 человек были восстановлены. Абсолютное большинство восстановленных были студентами физико-математического факультета университета и по социально-политическому составу были беспартийными служащими. Всего, как отмечается в историографии, в ходе «чистки» 1924 г. в Ленинградском государственном университете было «вычищено» 25, 5 % от общего количества всех студентов [7, с. 232]. Вместе с этим, возможно «неофициальная» цифра «вычищенных» студентов» была больше. Такое предположение можно выдвинуть исходя из сохранившейся статистики о численности студентов университета. Так в начавшемся 1924–25 учебном году число студентов, по сравнению с 1923–24 учебным годом, резко сократилось на 40 %[18]. В публичном поле «новыми» студентами проведенная в 1924 г. «чистка» оценивалась положительно: «…Пролетарское пополнение в 1923 г., чистка университета – значительно расширили социальную базу комсорганизации, обеспечили ее неуклонный рост и увеличили удельный вес ее в университете…»[19]. Оценка проведенной «чистки» властями была такой же. Ведь неслучайно «… «чистка» 1924 г. совпала по времени с официальным объявлением об успешной «пролетаризации» высшей школы, став ее финальным аккордом…» [1, с. 103], эта позиция утвердилась и в дискурсе советской историографии. Как отмечалось в советской истории ЛГУ (1945), «чистка» 1924 г. в университете стала решающим и поворотным моментом в борьбе «новых» со «старыми» студентами и началом этапа приближения победы «новых» студентов: «…большое число людей, чуждых советской власти, науке и университету, было исключено из университета эта «чистка» оздоровила обстановку в университете…» [15, с. 88]. Вместе с этим, данному высказыванию присуща идеологическая ангажированность и говорить о полном «очищении» состава студенчества не приходится. Результаты Одним из результатов данного исследования впервые стало проведение комплексного и всеобъемлющего анализа «чистки», реализованной в 1924 г. в Ленинградском государственном университете, что позволило получить новое знание в историографии по истории университета в 1920-е гг. В ходе данного исследования впервые была восстановлена точная хронология проведенной в «чистки» в университете в 1924 г. Важным аспектом, выявленным в ходе исследования, стало то обстоятельство, что основанием для проводимой в университете «академической проверки» («чистки») являлась академическая успеваемость, «успешность» освоения учебных программ студенчеством. В существующей советской историографии данный факт не только не подчеркивался, но и умалчивался. При проводимой «академической проверке» в первую очередь учитывалась именно успеваемость студента, а затем рассматривалось его социальное происхождение, которое в случае, если оно было «неправильным», не давало послаблений для студента для успешного происхождения «чистки», в отличие от студента с «правильным» социальным происхождением. Данный факт стал одним из новых, полученных в ходе исследования. В ходе исследования было установлено, что «чистка» студенчества Ленинградского государственного университета 1924 г. серьезно отличалась от «чисток», проводимых в этот же период в других высших учебных заведений не только г. Ленинграда, но и в целом в СССР. «Чистка» 1924 г. в Ленинградском государственном университете была направлена на борьбу с «неправильным» классовым происхождением студентов (большинство из которых было «старыми» студентами»), а не на борьбу с «неправильным» политическими взглядами. Автором была установлена взаимосвязь между изменениями в социальном и политическом составе студенчества университета. Маркером этой взаимосвязи и стала «чистка» 1924 г. Исследование показало, эти действия задали совершенно новые критерии политической лояльности для студенчества. Становилось очевидным, что для успешной социальной стратегии уже недостаточно было занимать нейтральную позицию по отношению к власти (быть беспартийным студентом), требовалось активное соучастие в идеологических и политических компаниях. В связи с этим, «чистка» 1924 г. была поворотным моментом для становления и укрепления партийной организацией. В результате «чистки» 1924 г. стало стремительно уменьшаться количество беспартийных студентов. Отчасти это было связано с тем, что часть беспартийных студентов были «вычищенными» «старыми» студентами. С другой стороны, оставшиеся беспартийные студенты стали активно вступать в партийную организацию университета и присоединяться к «новым» студентам. Выводы В истории Ленинградского государственного университета проведенная «чистка» 1924 г. стала одним из самых масштабных внутри университетских событий, затронувших почти абсолютное большинство обучавшихся студентов. «Чистка» являлась новым этапом усиления контроля режима над университетом. Результаты исследования показали, что «чистка» 1924 г., была в первую очередь направлена на борьбу с «академической неуспеваемостью среди студенчества университета, её проведение позволило «вычистить» значительно количество «неуспевающих» студентов, что в свою очередь сказалось в последующем на росте средней успеваемости в университете. Кроме того, «чистка» 1924 г. носила и социальный характер. Она нанесла серьезный и основательный удар по «старому» студенчеству, который был определенной победой властей университета. Так, в ряде сохранившихся воспоминаний советского периода проведенная «чистка» 1924 г. оценивалась не только положительно, но и подчеркивалась ее особая роль в становлении нового, «красного» университета в 1920-е гг. Вместе с этим, «чистка» 1924 г. имела отчасти декларативный характер, т. к. в результате достичь абсолютной пролетаризации университета властям не удалось. Более того, часть «старых» студентов, спустя определенное время, смогла вновь восстановиться и продолжить обучение в университете. Однако, «чистка» 1924 г. стала определенным водоразделом в противостоянии властей университета и «новых» студентов со «старыми» и закрепила победу первых. В заключении, следует подчеркнуть, что «чистка» 1924 г. была важным фактором укрепления позиций партийной организации. После проведенной «чистки» количество студентов, вступивших в партийную организацию Ленинградского государственного университета, стало стремительно расти, а количество беспартийных студентов стало стремительно сокращаться.   [1] РЛКСМ – Российский ленинский коммунистический союз молодежи. [2] Инструкция о проведении качественной проверки студентов ВУЗ’ов РСФСР // ГА РФ. Ф. А-1565. Оп. 3. Д. 280. Л. 1. [3] Инструкция о проведении качественной проверки студентов ВУЗ’ов РСФСР // ГА РФ. Ф. А-1565. Оп. 3. Д. 280. Л. 1. [4] Декрет Совета Народных Комиссаров. О сокращении наличного количества учащихся в высших учебных заведениях РСФСР. Утвержден 16-го мая 1924 г. // Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства за 1924 г. № 47–72. Отдел первый. М. С. 614. [5] Выпускной курс проверке не подлежит // Красная газета. 1924. 17 мая. № 24. С. 5. [6] Протокол № 10 от 15 мая 1924 г. общего собрания коллектива РКП(б) Ленинградского государственного университета // ЦГАИПД СПб. Ф. Р-984. Оп. 1. Д. 55. Л. 30. [7] Там же. Л. 31. [8] Проверка необходима (Так постановили студенты физико-математического факультета университета) // Красная газета. 1924. 17 мая. № 24. С. 5. [9] Проверка в ВУЗА’ах. В университете // Красная газета. 1924. 25 мая. № 118. С. 4. [10] Протокол № 10 от 15 мая 1924 г. общего собрания коллектива РКП(б) Ленинградского государственного университета // ЦГАИПД СПб. Ф. Р-984. Оп. 1. Д. 55. Л. 30. [11] РКП(б) – Российская коммунистическая партия (большевиков). [12] СНК РСФСР – Совет народных комиссаров Российской Советской Федеративной Социалистической Республики. [13] Список восстанавливаемых студентов Ленинградского государственного университета, уволенных по чистке в 1924 году // ЦГА СПб. Ф. Р-2556. Оп. 1. Д. 135. Л. 29. [14] Постановление СНК РСФСР О порядке пересмотра дел студентов, исключенных по академической проверке // Вестник Ленинградского облисполкома и Ленинградского совета. 1925. 3 октября. № 79 (462). С. 1. [15] Декрет Совета Народных Комиссаров. О предоставлении студентам, уволенным из высших учебных заведений при проверке академической успешности, права держать испытания при профессионально-технических средних учебных заведениях. Утвержден 24-го мая 1924 г. // Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства за 1924 г. № 47–72. Отдел первый. М. С. 616. [16] Декрет Совета Народных Комиссаров. О предоставлении исключенным студентам предпоследних курсов всех факультетов права держать экзамены экстернами и о предоставлении исключенным студентам первого курса права поступать в высшие учебные заведения в 1925–1926 учебном году. Утвержден 30-го сентября 1924 года // Собрание узаконений и распоряжений Рабочего и Крестьянского правительства за 1924 г. № 73–90. Отдел первый. М. С. 1149. [17] Отчетная ведомость об обратном приеме студентов, исключенных в 1924 году по академической проверке // ЦГА СПб. Ф. Р-2556. Оп. 1. Д. 511. Л. 278. [18] Статистические сведения о количестве студентов в Ленинградском государственном университете в 1923–1925-х гг.// ЦГА СПб. Ф. Р-95. Оп. 3. Д. 6. Л. 149. [19] (Автор не установлен). Рукопись статьи по истории Ленинградского государственного университета // ЦГАИПД СПб. Ф. Р-4000. Оп. 7. Д. 1547. Л. 7, 8. 10.48612/RG/RGW.28.2.6 93/94 history of higher education in the USSR; government; society; Leningrad State University; purge; socio-political composition; «old» students; party organization https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.6/ 6_-Solnishkin-A_A_-85-97.pdf

RAR RUS 98-110 0009-0009-0480-072X Ural Federal University Named after First President of Russia B.N. Yeltsin Pyannikova Daria pyannikova_daria@mail.ru

Ekaterinburg, Russia

Geopolitical Aspects of Transport Corridors: How Great Power Competition Shapes the Political Dynamics in Central Asia Introduction. The study provides an analysis of the political aspects of transport corridors in Central Asia and their impact on the political dynamics in the region. This region, with its advantageous geographical location, serves as a link between Europe and Asia, which makes it an object of interest to many countries, including Russia, China, the United States and neighboring regions. The article examines the impact of competition between great powers on the formation of transport routes and their use to their advantage. Special attention is paid to the role of China, the United States, the European Union, Russia and other countries in the creation and development of transport infrastructure (TRACECA, North–South, East–West, One Belt – One Road project) in the region under study, as well as strategic plans to strengthen its influence in the subregion. The subject of the study is the geopolitical impact of the competition of the great powers (Russia, China, the USA) in the development of transport corridors on the political dynamics in the countries of Central Asia; The object of the study is the transport corridors passing through the region and the political processes caused by competition between the great powers in the sphere of their development and control. The research focuses on identifying and analyzing the geopolitical factors that determine the competition of great powers in the development of transport corridors and assessing their impact on the political stability, sovereignty and economic development of the countries of the region. Materials and methods. Official documents and agreements, scientific research, statistical data on trade volumes, etc. were the information basis of the research. The study used quantitative and qualitative methods, the method of content analysis, and comparative analysis. Results. Theoretical approaches to the analysis of the geopolitics of transport corridors and the competition of great powers in the region have been studied, and the main transport corridors have been identified and classified. The interests and strategies of Russia, China, India, and the United States in the development of transport corridors in Central Asia are analyzed. The influence of the competition of the great powers in the transport sector on the political dynamics of the region is assessed. Discussion. The results obtained allow us to conclude that the development of transport corridors affects economic cooperation as well as the political stability of the Central Asian countries. Conclusion. Transport corridors play a key role in shaping a new order in this region where the economic and political interests of the great Powers overlap with the national interests of the Central Asian countries. The study provides practical recommendations for states and international organizations to optimize cooperation in the field of infrastructure and trade, which can contribute to strengthening stability and security in the competitive environment of great powers. Введение Центральная Азия стала важным геополитическим регионом современного мира. В политико-географическом субрегионе Центральной Азии находятся пять бывших союзных республик, которые с 1991 года стали независимыми государствами: Казахстан, Кыргызстан, Таджикистан, Туркменистан и Узбекистан. Регион соединяет торговые пути Европы, Ближнего Востока и Азии [1]. Регион объединяет ядерные государства, такие как Россия, Китай, Индия, Пакистан и привлекает внимание ведущих экономик благодаря своим природным ресурсам: газ, нефть, уголь, цинк, свинец, золото, олово, редкие металлы, сера, фосфориты, мрамор и т.д. [2] За последние 30 лет страны Центральной Азии значительно улучшили свое экономическое положение. Это стало важным шагом к созданию и развитию демократических институтов. В результате страны стали более привлекательны в глазах европейских государств и США. Так как логистические цепочки являются гарантом успешных торгово-экономических отношений, то необходима развитая транспортная система. Контроль над транспортными коридорами имеет ключевое значение для обеспечения безопасности и суверенитета, а также для усиления военно-политического влияния [3]. Конкуренция за рынки сбыта, в свою очередь, приводит к геополитической нестабильности в данном регионе. Транспортные артерии играют ключевую роль в геополитике, поскольку они соединяют различные географические области, упрощая торговлю, обмен информацией, культурное и экономическое взаимодействие. Контроль над транспортными путями может усилить политическое влияние государства в регионе и способствовать его экономическому росту. Кроме того, транспортные коридоры имеют важное значение в военном аспекте, позволяя оперативно перемещать войска и обеспечивать логистическую поддержку. В связи с этим, контроль над ключевыми транспортными артериями часто становится предметом конфликтов и соперничества между государствами [4]. В странах Центральной Азии особое внимание уделяется развитию международных транспортных коридоров (далее – МТК). Это связано с тем, что интеграция в международную транспортно-логистическую систему является одним из ключевых направлений транспортной политики региона. Ряд проектов, связанных с транспортными маршрутами, которые проходят через государства Центральной Азии, были предложены государствами, расположенными за пределами региона. В частности, Европейский союз и Китай активно развивают сотрудничество со странами Центральной Азии и проявляют интерес к некоторым из этих проектов. Создание и улучшение инфраструктуры для привлечения инвестиций в страны и регионы – один из ключевых векторов развития в современном мире. Транзитный потенциал стран региона и их включение в новые МТК создают возможности для выхода на внешние рынки и укрепления экономики. Для устойчивого и предсказуемого экономического роста необходимо уделять особое внимание развитию реального сектора и промышленного производства [5]. В последние годы наблюдается активизация инвестиционных программ и инициатив со стороны этих стран, что подчеркивает важность исследования новых транспортных коридоров и их влияния на политическую стабильность, экономическое развитие и безопасность Централь Азии. Актуальность данного исследования в том, что понимание этих процессов позволяет не только прогнозировать будущие политические сценарии, но и выявлять возможности для сотрудничества и оптимизации транспортных потоков. Новизна заключается в оценке не только экономических, но и политических факторов, а также в использовании сравнительного подхода для анализа внешних акторов и их стратегий на развитие транспортных коридоров и политической динамики в регионе. В качестве информационной базы исследования были использованы официальные документы и соглашения, статистические данные, научные публикации. В процессе исследования применялись как количественные, так и качественные методы, в том числе метод контент-анализа и сравнительный анализ. Результаты и их обсуждение Роль Китая в Центральной Азии Китай разрабатывает проект «Один пояс – один путь», который активно развивается в рамках евразийских транспортных коридоров и охватывает Юго-Восточную Азию, часть Африки, Индию, Центральную Азию (Таджикистан, Казахстан и т.д.)  и Европу. Этот коридор отражает геополитический курс Китая «на мирное возвышение» и включает масштабные инвестиции в инфраструктуру, включая магистрали, железные дороги и порты. Благодаря сотрудничеству с Китаем страны Центральной Азии[1] получают доступ к китайскому и другим международным рынкам, что способствует диверсификации их экономик и снижению зависимости от традиционных партнеров. Китай в своей политике полагается на экономическую экспансию, развивая инфраструктуру и создавая рабочие места в других государствах в обмен на право китайских компаний действовать на их территории. Китай является крупнейшим торговым партнером Кыргызстана, Туркменистана и Узбекистана и вторым по величине торговым партнером Казахстана, а также третьим по величине торговым партнером Таджикистана. Импорт сельскохозяйственной, энергетической и минеральной продукции в Китай из пяти стран стремительно растёт. Одновременно с этим, экспорт механической и электронной продукции из Китая в эти страны увеличился на 42%. Началась реализация нескольких совместных инициатив в области инфраструктуры, нефтегазовых разведочных работ, производства, медицины и здравоохранения, образования, технологий и цифровой экономики. По данным таможенного агентства Китая (GACC[2]), в 2023 г. товарооборот между Китаем и государствами Центральной Азии составил 89,4 миллиарда долларов. Это на 27% больше, чем в предыдущем году (70,2 миллиарда долларов)[3]. Хоргос – это Международный центр приграничного сотрудничества (МЦПС), который служит зоной беспошлинной торговли между Китаем и Казахстаном. Центр разделён на две части: казахстанскую и китайскую[4]. Трубопровод, соединяющий Китай с Центральной Азией, – это первый международный газопровод в Китае. Его длина составляет 1833 км, а пропускная способность – 60 млрд. м3 газа в год. Газопровод начинается на границе Туркменистана и Узбекистана, проходит через территории этих двух стран и Казахстана. В пункте Хоргос, который находится в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая, он соединяется с китайской магистралью «Запад – Восток». В 2023 г. состоялся форум, посвященный промышленному и инвестиционному сотрудничеству между Китаем и странами Центральной Азии[5]. Мероприятие получило название «C+C5: Содействие высококачественному региональному экономическому развитию на основе взаимной выгоды и беспроигрышного прогресса». Си Цзиньпин, председатель Китайской Народной Республики, заявил о готовности своей страны делиться своими рынками, промышленностью и технологиями со странами Центральной Азии. Он также подчеркнул важность углубления сотрудничества и совместного экономического развития. По его мнению, это будет способствовать созданию тесного китайско-центральноазиатского сообщества с общим будущим[6]. Транскаспийский международный транспортный маршрут (далее – ТМТМ) «обеспечивает торговые связи Китая, Казахстана, стран Южного Кавказа, Турции и Южной Европы». Запущенный в 2017 г., в настоящее время ТМТМ рассматривается в качестве важной составляющей развития экономических отношений между ЕС и Китаем. Помимо стратегически перспективного евразийского маршрута, ТМТМ стал для Казахстана интересным коридором, соединяющим железнодорожную инфраструктуру, морское сообщение, сухой порт. ТМТМ является мультимодальным маршрутом, в котором задействованы два вида транспорта: железнодорожный и морской. В настоящее время сроки прохождения транзитных грузов из Китая в Европу составляют 19–23 дня, из них по территории Казахстана – 6 дней, грузопоток – 6 млн. тонн. В рамках соглашения планируется увеличить грузопоток к 2027-му году до 10 млн. тонн, общая скорость прохождения грузов из Китая в Европу составит 12–13 дней. В целом, Транскаспийский маршрут проходит через Казахстан, который непосредственно граничит с Китаем, акваторию Каспийского моря, Азербайджан, Грузию и через Турцию выходит на страны ЕС. По итогам 2023 г. грузовой поток по этому коридору увеличился на 65% по сравнению с 2022 г., составив 2,7 млн. тонн. За четыре месяца текущего года по ТМТМ было перевезено 1,4 млн. тонн, что на 14% больше, чем за аналогичный срок прошлого года[7]. Усиление китайского присутствия в Центральной Азии вызывает опасения по поводу утраты суверенитета или чрезмерной экономической и политической зависимости от Китая. Тем не менее, Китай является наиболее важным партнером для стран Центральной Азии, т.к. увеличивается взаимодействие в области экономики, культуры, устанавливаются дипломатические отношения, особенно учитывая место и роль Китая в современном миропорядке. Для Китая возведение континентальных маршрутов актуализируется из-за торговой войны с США, которая перемещается и на морское пространство[8]. Китай считает, что в нынешних условиях новый путь мог бы значительно изменить структуру евразийской транспортной сети. Роль США и Европейского Союза в Центральной Азии В последние годы в ключевых документах, определяющих внешнеполитическую стратегию США, более подробно описываются интересы, цели и задачи Вашингтона в отношении государств субрегиона, чем когда-либо прежде. В стратегии США в отношении Центральной Азии можно выделить приоритеты и определить, какие вопросы имеют первостепенное значение. Участие США в формате «С5+1» способствует укреплению связей в регионе, а также поддерживает суверенитет, независимость и территориальную целостность стран Центральной Азии. Благодаря помощи правительства США в размере более 34 млн. долларов, проекты «С5+1» реализуются по всей Центральной Азии. Проекты направлены на обеспечение безопасности, развитие экономических связей и защиту окружающей среды[9]. В рамках формата «С5+1» страны-участницы подтвердили свою приверженность следующим принципам: совместная работа над преодолением общих угроз безопасности; активизация усилий в регионе по борьбе с терроризмом и сотрудничеству в области пограничной безопасности; противодействие насильственному экстремизму в регионе[10]. США стремятся усилить влияние в Центральной Азии через программы развития, демократизации и безопасности совместно с ЕС. Одним из важных проектов ЕС является TRACECA (Transport Corridor Europe Caucasus Asia), соединяющий Европу и Азию в обход России. Поддержка коридора США связана с желанием оградить новые независимые государства региона от доминирования одного государства в сфере коммуникаций и транспорта, а также обеспечить гарантированный выход прикаспийских энергоресурсов на международные рынки. Интерес США к Центральной Азии возрастает в контексте новой холодной войны [6]. Международный транспортный коридор «Восток – Запад» (МТК «Восток – Запад») играет ключевую роль в развитии международных экономических отношений и сферы транзитных услуг. Связано с тем, что маршрут является востребованным для осуществления транзитных перевозок между Китаем и Евросоюзом. Коридор представляет собой альтернативу традиционному морскому пути, который проходит через Суэцкий канал и соединяет Юго-Восточную Азию с Европой. В сентябре 2023 г. на саммите G20 в Нью-Дели была выдвинута инициатива «Хлопкового пути» – «экономического коридора», соединяющего Индию с Ближним Востоком и Европой. Проект может стать началом нового экономического альянса, целью которого является уничтожение БРИКС, маргинализация Суэцкого канала и подрыв китайского Шелкового пути. Возможно, страны Центральной Азии также интегрируются в данную инициативу. Для Соединенных Штатов Америки представляют интерес проекты, которые в конечном итоге должны нанести ущерб экономическим возможностям Российской Федерации, ограничить или полностью исключить её из цепочек поставок товаров, а также снизить уровень сотрудничества с государствами Центральной Азии. Роль Индии в Центральной Азии Стремление обеспечить свою энергетическую безопасность за счёт нефти и газа из Центральной Азии формирует стратегические интересы Индии в регионе. В задачи политики Нью-Дели входит стремление стать сильным региональным игроком. Индия активно участвует в геоэкономических и геополитических процессах в Центральной Азии, разрабатывает инициативы, направленные на укрепление связей с республиками, несмотря на их географическую отдаленность. Индия возлагает большие надежды на многостороннее сотрудничество со странами Центральной Азии в области экономики, политики и безопасности. Однако одним из главных препятствий на пути реализации индийской внешнеполитической стратегии в регионе является Китай. Сотрудничество Индии и государств Центральной Азии в энергетической сфере началось с проектов по модернизации гидроэлектростанций и линий электропередач на территории Таджикистана и Кыргызстана. Индийская сторона выделила на эти цели своим центральноазиатским партнёрам гранты и льготные кредиты в рамках программы технической помощи[11]. Индия проявляет большой интерес к проекту строительства газопровода ТАПИ[12], который должен связать Туркменистан, Афганистан, Пакистан и Индию. Строительство газопровода началось в 2015 г., но в настоящее время приостановлено из-за нестабильной политической ситуации в Афганистане. Если проект будет успешно реализован, Индия не только получит доступ к углеводородным ресурсам региона, но и значительно укрепит свои геополитические позиции в Центральной Азии[13]. Одним из основных препятствий на пути развития экономического и политического взаимодействия между Индией и государствами региона является ограниченность транспортно-логистических возможностей. Поэтому Индия стремится интегрироваться в уже существующие евразийские системы. В 2016 г. Индия присоединилась к Ашхабадскому соглашению о международном транспортном и транзитно-транспортном коридоре, которое упрощает перемещение грузов между странами Центральной Азии и Персидского залива. В том же году было подписано трехстороннее соглашение с Ираном и Афганистаном о транзите, в рамках которого планируется строительство порта в Чабахаре при финансовой поддержке Индии. В перспективе Индия планирует превратить порт Чабахар в крупный транзитный узел и интегрировать его в международную транспортную систему «Север – Юг». Индия активно работает над расширением торговли со странами Центральной Азии. С целью интенсифицировать торгово-экономическое и инвестиционное сотрудничество индийским правительством было инициировано создание Делового совета «Индия и Центральная Азия», первое заседание которого состоялось в Нью‑Дели в феврале 2020 г. В центре внимания был вопрос о необходимости воздушных коридоров между Индией и странами региона. На фоне китайского проекта, отличающегося глобальными масштабами и солидным финансовым капиталом, Индии будет очень сложно продвигать в Центральной Азии свои экономические и транспортно-коммуникационные инициативы. В связи с этим для Нью‑Дели предпочтительнее подключиться к проекту КНР, который мог бы оказаться плодотворным, даже несмотря на дефицит доверия в Индии в отношении Пекина [7]. Несмотря на тесные стратегические партнёрские связи, которые Индия установила с Казахстаном, Узбекистаном, Таджикистаном и Кыргызстаном, её товарооборот остается небольшим. Она не входит в число крупнейших торговых партнёров этих стран. Это свидетельствует о том, что в двусторонних торгово-экономических отношениях Индии с государствами Центральной Азии есть существенный пробел, который не соответствует интересам и потенциалу обеих сторон. Таблица 1* Товарооборот Индии с Центральной Азией (2023–2024) **   Экспорт Импорт Общий объем торговли Казахстан 236.56 95.14 331.70 Кыргызстан 45.72 9.34 55.06 Таджикистан 51.64 0.01 51.65 Туркменистан 37.46 74.93 112.39 Узбекистан 372.56 98.80 471.36 * Таблица составлено автором на основе Directorate General of Foreign Trade of India ** Значения в млн. долларов США Для того, чтобы упрочить свои позиции в регионе и ясно обозначить свои намерения, Индией сформулированы стратегии «Connect Central Asia»[14] и «Extended Neighborhood»[15]. Обе стратегии основаны на активном политическом, экономическом и человеческом взаимодействии со странами Центральной Азии, но по-прежнему нуждаются в стабильной наземной связи. Роль России в Центральной Азии Россия, как региональная держава, традиционно считает Центральную Азию своей сферой влияния и старается сохранить контроль над транспортными маршрутами и энергетическими ресурсами региона [8]. Транспортный путь «Север – Юг» открывает новые перспективы для международной торговли, обеспечивая альтернативный маршрут для доставки товаров из Индии, Юго-Восточной Азии, Африки и Ближнего Востока в Европу в обход Суэцкого канала. Проект МТК «Север – Юг»[16] был разработан еще в 1999 г. Россией, Ираном и Индией. В 2002 г. Россия утвердила генеральный договор, регулирующий перевозку контейнеров между странами по международному транспортному маршруту Россия – Каспий – Иран – Индия – Шри-Ланка. Этот договор регулирует экспортно-импортные операции с использованием контейнеров. Задача проекта состояла в том, чтобы уменьшить время доставки грузов между Россией и Индией, а также создать альтернативный маршрут, который не будет проходить через Суэцкий канал в Египте. Основное преимущество транспортного коридора «Север – Юг» перед другими маршрутами – это значительное сокращение расстояния перевозок и, как следствие, снижение стоимости транспортировки контейнеров. Постепенно к договору о создании МТК подключились такие страны, как Казахстан, Белоруссия, Армения, Азербайджан, Сирия, Оман. В районе Каспийского моря коридор «Север – Юг»[17] проходит по трем маршрутам: транскаспийскому – с использованием портов России и Ирана, западному – через Азербайджан, восточному – через Казахстан, Узбекистан и Туркменистан. Преимущество транспортного пути – сокращение расстояния перевозок, что экономит время и деньги. Маршрут связан с большинством широтных транспортных коридоров в евроазиатском сообщении. Роль МТК «Север – Юг» возрастает в условиях формирования «новой логистики» и восстановления международных транспортно-логистических цепочек. С другой стороны, это может быть признаком того, что Россия планирует расширять своё влияние на мировой рынок и увеличивать объем транзитных перевозок через свою территорию в ближайшем будущем[18]. Это может быть связано с высокой вероятностью военно-политической нестабильности в ключевых регионах мира, которые имеют большое значение для мировой торговли. Таким образом, данный маршрут охватывает все государства Центральной Азии, которые вовлечены в активное участие в данном проекте. Он открывает новые возможности для экономического сотрудничества с соседними государствами [9]. Анализ внутреннего и внешнего взаимодействия в рамках объединений регионального сотрудничества В начале XXI века, за последние 20 лет, Российская Федерация создала и развила несколько альянсов, которые занимаются интеграцией, экономикой, политикой и военно-политическим сотрудничеством в Евразии. Москва – идеальный кандидат на роль лидера интеграционных процессов в Центральной Азии, поскольку уже показала своё мастерство в организации и финансировании многих процессов, а также свою готовность улучшать их, чтобы достигать геополитические и геоэкономические цели [10]. Россия является участником всех трех организаций и занимает в каждой ведущую роль. Таким образом, Российская Федерация тесно связана с Центральной Азией и происходящими там процессами. На данном этапе истории реализация концепции евразийства кажется наиболее разумным геополитическим решением для России [11]. Шанхайская организация сотрудничества (далее – ШОС) является основной экспериментальной и практической площадкой для китайских концепций нового международного порядка. Организация играет важную роль в дипломатии Китая. В состав входят страны Евразии, Центральной Азии, Южной Азии и Западной Азии, граничащие с Китаем (включая Монголию, являющуюся государством-наблюдателем). У Китая были большие надежды на экономическое сотрудничество в рамках организации, предполагающие создание Зоны Свободной Торговли и Банка развития ШОС. Пилотная зона «Китай–ШОС» обладает огромной политической значимостью в вопросе обслуживания внешней работы государства и укрепления региональной миссии. Пилотная зона должна создать новую платформу для международного сотрудничества в рамках инициативы «Один пояс – один путь»[19]. Китай признает роль ОДКБ как ведущего механизма безопасности в СНГ для обеспечения мира и стабильности [12]. Взаимодействие Евразийского экономического союза (далее – ЕАЭС) и Китайской Народной Республики оформлено Соглашением о торгово-экономическом сотрудничестве, которое было подписано 17 мая 2018 года и вступило в силу 25 октября 2019 года[20]. Наблюдатели и аналитики также признают, что сотрудничество США с ШОС по проблеме Афганистана могло бы способствовать уменьшению враждебности в отношениях между США и Ираном. Фактически современные действия США на геополитической арене скорее отдаляют, а не укрепляют и сотрудничество между США и государствами Центральной Азии. В последние несколько лет правительство этой страны ведет достаточно агрессивную политику в отношении одного их главных соседей – России, посредством введения все новых и новых санкций. Для Индии Шанхайская организация сотрудничества является важнейшим инструментом многостороннего взаимодействия в Центральной Азии. В 2017 г. Индия и Пакистан стали полноправными членами этой организации. Присоединение Индии к ШОС, как представляется, открыло для нее новые горизонты и дало больше возможностей быть услышанной. Обычно Индия выражает особое мнение, отказываясь поддерживать решения, которые идут вразрез с ее интересами, но при этом она не всегда может продвигать свою альтернативную точку зрения. Участие в деятельности организации «региональных антагонистов» усложняет процесс выработки консенсуса и процедурные вопросы. Тем не менее, это превращает ШОС из преимущественно центральноазиатской в паназиатскую структуру, что существенно повышает ее глобальную значимость. Таким образом, в результате исследования сформулированы следующие выводы: проведён анализ интересов и стратегий России, Китая, Индии и США в контексте развития транспортных коридоров в Центральной Азии, предложена оценка влияния конкуренциии великих держав в сфере транспорта на политическую динамику региона. Заключение Транспортные коридоры могут "конструировать" пространство, учитывая интересы политических субъектов. В условиях роста геополитической напряженности попытки США и Европы усилить свое влияние в Центральной Азии, где у Китая и России есть общие интересы, могут привести к обострению конкуренции и конфликтам. Если страны Центральной Азии смогут поддерживать хорошие отношения с США, Европой, Россией, Китаем и Ближним Востоком на своих условиях, это поможет создать сеть компромиссов, что станет гарантом мира. С одной стороны, страны Центральной Азии могут максимально воспользоваться этими изменениями, но в то же время они испытывают на себе возрастающее внешнее давление. Это проявляется в ухудшении работы некоторых региональных институтов. МТК играют ключевую роль в функционировании реального сектора экономики. Для Центральной Азии, граничащей с Китаем, важно уметь маневрировать между геополитическими гигантами, чтобы сохранить свободу действий и продолжить экономическое развитие, несмотря на экономическое давление. Подобная фрагментация не позволяет странам региона в полной мере реализовывать свой ресурсный потенциал. Именно с Россией, а также с Китаем связаны основные крупные проекты, в которых принимают участия государства изучаемого региона. Однако отсутствие общей географической границы усложняет развитие двустороннего сотрудничества между Индией и государствами Центральной Азии. Преодолеть эту проблему Индия стремится за счет интеграции в уже существующие транспортно-коммуникационные системы. Для решения этой задачи потребуется высокий уровень дипломатического искусства и неординарные подходы. Странам Центральной Азии будет нелегко выработать общий внешнеполитический курс, однако это может стать их главным преимуществом. Автор считает, что им следует опираться на опыт Индии при выстраивании международных отношений и опираться на тактику «хеджирования».   [1] Шукан Ц. Китай и страны Центральной Азии совместно продвигают инициативу "Один пояс и один путь". 17.05.2023 // Российская газета: [сайт]. URL: https://rg.ru/2023/05/18/otpravnaia-tochka-mira.html (дата обращения: 21.01.2025). [2] General Administration of Customs of the People's Republic of China. [3] Imports and Exports by Country (Region) of Origin/Destination, 12.2023. 19.01.2024 // General Administration of Customs People’s Republic of China: [сайт]. URL: http://english.customs.gov.cn/Statics/57de06a8-279a-4ee7-952c-d4ce287404e1.html (дата обращения: 21.01.2025). [4] Инфографика: Экономические и торговые отношения Китая и Центральной Азии достигли существенных результатов. 16.05.2023 // New Central Asia: [сайт]. URL: https://www.newscentralasia.net/2023/05/16/infografika-ekonomicheskiye-i-torgovyye-otnosheniya-kitaya-i-tsentralnoy-azii-dostigli-sushchestvennykh-rezultatov/ (дата обращения: 21.01.2025). [5] Кондратьев В. Казахстан и Туркменистан принял участие в министерской встрече «Центральная Азия – Китай». 06.05.2023 // Сетевое издание “Каспийский Вестник” [сайт]. URL: https://casp-geo.ru/kazahstan-i-turkmenistan-prinyal-uchastie-v-ministerskoj-vstreche-tsentralnaya-aziya-kitaj/ (дата обращения: 21.01.2025). [6] В Циндао проходит промышленно-инвестиционный форум Китай + Центральная Азия. 17.02.2023 // TURKMENPORTAL: [сайт]. URL: https://turkmenportal.com/blog/58045/v-cindao-prohodit-promyshlennoinvesticionnyi-forum-kitai--centralnaya-aziya (дата обращения: 26.01.2025). [7] Срок доставки грузов по Транскаспийскому маршруту, который идет в обход России, сократится в два раза. 29.05.2024 // Онлайн платформа TRANS.RU: [сайт]. URL: https://trans.ru/news/srok-dostavki-gruzov-po-transkaspiiskomu-marshrutu-kotorii-idet-v-obhod-rossii-sokratitsya-v-dva-raza (дата обращения: 26.03.2025). [8] Smith, J.M. China’s Belt and Road Initiative: Strategic Implications and International Opposition // Backgrounder, No. 3331. The Heritage Foundation: [сайт]. URL: https://www.heritage.org/asia/report/chinas-belt-and-road-initiative-strategic-implications-and-international-opposition (дата обращения: 26.03.2025). [9] United States Strategy for Central Asia 2019–2025 (Advancing Sovereignty and Economic Prosperity). February 2020 // U.S. Embassy in Tajikistan: [сайт]. URL: https://tj.usembassy.gov/wp-content/uploads/sites/143/United-States-Strategy-for-Central-Asia-2019-2025-1.pdf (дата обращения: 26.01.2025). [10] Tolipov, F. New Strategy, Old Game: The Realigning Geopolitics of Central Asia. 26.03. 2020 // Central Asia-Caucasus Analyst: [сайт]. URL: http://cacianalyst.org/publications/analytical-articles/item/13610-new-strategy-old-game-the-realigning-geopolitics-of-central-asia.html (дата обращения: 26.01.2025). [11] Mullen, R.D., Shivakumar, H., Taraporevala, P., Prasad, K.K. India Central Asia Backgrounder. Indian Development Cooperation Research. 06.01.2014 // Centre for Policy Research (CPR): [сайт]. URL: https://cprindia.org/wp-content/uploads/2021/12/India-Central-Asia_0.pdf (дата обращения: 27.03.2025). [12] Газопровод Туркменистан – Афганистан – Пакистан – Индия (ТАПИ). [13] Чепурина М. Проект ТАПИ: геополитический козырь Туркменистана. 26.07.2016 // Российский совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/proekt-tapi-geopoliticheskiy-kozyr-turkmenistana/ (дата обращения: 27.03.2025). [14] See: Keynote address by MOS Shri E. Ahamed at First India-Central Asia Dialogue. 12.06.2012 // Ministry of External Affairs. Government of India: [сайт]. URL: https://www.mea.gov.in/Speeches-Statements.htm?dtl/19791/ (дата обращения: 28.03.2025). [15] See: Keynote address by Secretary (East) at 6th IISS-MEA Dialogue on 'India’s extended neighbourhood: Prospects and Challenges' at IDSA, New Delhi. 04.03.2014 // Ministry of External Affairs. Government of India: [сайт]. URL: https://www.mea.gov.in/Speeches-Statements.htm?dtl/23030 (дата обращения: 28.03.2025). [16] Соглашение о международном транспортном коридоре «Север – Юг» между Правительством Российской Федерации, Правительством Республики Индия, Правительством Исламской Республики Иран и Правительством Султаната Оман // Официальный интернет-портал правовой информации: [сайт]. URL: http://pravo.gov.ru/proxy/ips/?docbody=&link_id=13&nd=203000589&collection=1 (дата обращения: 21.09.2024). [17] Раванди-Фадаи Л. Международный транспортный коридор «Север – Юг» и его значение для Ирана. 26.07.2023 // Российский совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/analytics/mezhdunarodnyy-transportnyy-koridor-sever-yug-i-ego-znachenie-dlya-irana/ (дата обращения: 21.01.2025). [18] Международный транспортный коридор «Север – Юг»: инвестиционные решения и мягкая инфраструктура. Доклады и рабочие документы 22/2. Алматы, Москва: Евразийский банк развития, 2022. [сайт]. URL: https://eabr.org/upload/iblock/a2b/EDB_2022_Report-2_INSTC_rus.pdf (дата обращения: 21.02.2025). [19] Зона Китай – ШОС. Что такое пилостная зона Китай – ШОС // Павильон Россия: [сайт]. URL: https://russia-expo.com/zonasco/ (дата обращения: 26.03.2025). [20] Соглашение о торгово-экономическом сотрудничестве между Евразийским экономическим союзом и его государствами – членами, с одной стороны, и Китайской Народной Республикой, с другой стороны // Евразийская экономическая комиссия (ЕАК): [сайт]. URL: https://eec.eaeunion.org/comission/department/dotp/torgovye-soglasheniya/china.php (дата обращения: 26.03.2025). 10.48612/RG/RGW.28.2.7 327 Transport Corridors; Central Asia; China; Russia; European Union; USA https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.7/ 7_-Pyannikova-D_E_-98-110.pdf

RAR RUS 111-123 0000-0002-8423-5311 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Khusainova Sofia selenis95@mail.ru

Saint Petersburg, Russia

Russian Language as a Soft Power Instrument of Eurasian Integration Introduction. The reshaping the world order turns Eurasia into a region of cooperation, evolve into a center of interaction of states in a new multipolar world, into a platform of world politics, on the basis of which it is possible to build a new state-to-state relations. Eurasia is divided into other subregions, one of which is North-Eastern Eurasia considering the geopolitical situation. The representation of the Russian language at the state level, being the language of intercultural communication as an instrument of soft power of the post-Soviet space is in context-driven. The pace of policy implementation is determined by the demand for studying the Russian language in individual countries of the region. The study is aimed at identifying the features of using the Russian language as a means of conducting foreign policy in the CIS countries. To characterize the most effective ways of using the soft power instrument, it is necessary to analyze the criteria that create favorable environment for its successful implementation in the process of forming a global international order. Materials and methods. The empirical basis of the study was the statistical data of the post-Soviet countries. Scientific articles by domestic authors on the topic of the study were used in the context of comparative analysis to assess the effectiveness of soft power as a foreign policy instrument in the post-Soviet space. Results. The criteria for assessing the effectiveness of the soft power tool in a number of countries have been identified: firstly, a post-Soviet country must fulfil the requirements on which the success of the effective operation of soft power tools of the Russian Federation through the Russian language in the region under study depends; secondly, the most favorable states in terms of the effectiveness of soft power are the Republic of Belarus, the Republic of Kazakhstan, and the Kyrgyz Republic. Conclusion. The promotion of the Russian language as a means of interethnic communication is currently the key to strengthening the leading role of the Russian Federation in matters of Eurasian integration. The formation of a soft power instrument through the Russian language within the framework of Eurasian integration depends not only on internal projects, but also on the general readiness of the other side to implement them. The effectiveness of soft power directly depends on the presence of a request from other states to study the Russian language for can contribute to the development of practical recommendations for modern state policy. An assessment of the effectiveness of the soft power of the Russian language in the post-Soviet countries can contribute to the development of practical recommendations for modern public policy. Введение Сохранение статуса русского языка и его продвижение в странах СНГ во многом осуществляется за счет распространения образования и науки на русском языке. Популярность языка и культуры как инструмента мягкой силы во внешней политике в настоящее время обусловлена имеющимися положительными результатами сотрудничества между странами СНГ по линии культурного и образовательного обмена. Изменяющаяся структура международных отношений становится вызовом не только системе привычных двусторонних форматов сотрудничества, а всей конъюнктуре мировой политики: происходит переосмысление центров силы. В контексте геополитики на первый план выходит Евразия, которая играет важную роль в формировании новой системы международных отношений. Согласно концепции евразийства в ее социально-политическом понимании, Российскую Федерацию можно считать сердцем процессов евразийской интеграции[1]. Наличие такого статуса у России предопределяет ее роль как государства, вокруг которого и будет происходить дальнейшее объединение. Новая система международных отношений предположительно сформируется в рамках многополярности, при этом определенное значение будут иметь государства, чей экономический и политический вес станут точками опоры в региональных процессах[2]. Стремление занять лидерскую позицию в Евразии демонстрируют и другие страны, которые не связаны с регионом в геополитическом плане. Именно поэтому уже сейчас необходимо учитывать все риски и преимущества, которые есть у Российской Федерации для укрепления статуса одного из ведущих игроков в регионе. Объектом исследования выступает статус русского языка как инструмента мягкой силы России во взаимодействии со странами СНГ; предмет исследования – определение перспектив развития русского языка в странах постсоветского пространства, в которых реализация лингвокультурного инструмента мягкой силы будет наиболее результативной. В данной связи дальнейшее развитие русского языка как инструмента межнационального общения и объединяющего фактора на евразийском пространстве приобретает свою характеристику: для успеха инструментов мягкой силы по установлению русского языка в качестве движущего фактора евразийской интеграции с ведущей ролью России необходимо не только наличие запроса со стороны стран постсоветского пространства, но и готовности внутренних структур, международных организаций к обеспечению доступа к изучению русского языка и погружению в русскую культуру. Статус и роль русского языка в контексте мировой политики является центральной темой научных исследований таких авторов, как Е.А. Хамраева, С.Ю. Камышева, А.В. Богданова, В.Д. Старченок, Э.Д. Сулейманова и др. Перечисленные ученые рассматривают как общетеоретические вопросы применения инструментов мягкой силы, так и их практическую реализацию. Исследования большей частью основаны на анализе политики Российской Федерации в отношении мягкой силы государства в целом и демонстрируют соотношение между инициативами популяризации языка в рамках культурных мероприятий на территории различных стран СНГ. В связи с изменяющимися условиями реализации внешней политики актуальным становится изучение статуса русского языка внутри стран СНГ с целью выявления тех государств, где успех применения языкового инструмента мягкой силы может стать примером для реализации подобных проектов в других государствах Северо-Восточной Евразии. На современном этапе использование русского языка в качестве инструмента наращивания мягкой силы России за рубежом изучено в рамках государственных инициатив со стороны России[3]. Автор данного исследования предлагает сосредоточиться на анализе современного положения русского языка в странах СНГ. Для определения его места в социальном дискурсе постсоветского пространства необходимо определить характер его присутствия в государствах изучаемого региона. Для оценки уровня распространения и использования русского языка в Северо-Восточной Евразии следует сформулировать соответствующие поставленным задачам критерии. В рамках установления русского языка как инструмента мягкой силы в долгосрочной перспективе требуется определить страны региона, в которых данная инициатива будет наиболее продуктивна. Реализация невидимых инструментов внешней политики, в частности – мягкой силы, зависит от высоких показателей экономического роста внутри государства, от сбалансированной внутренней управленческой деятельности, от порядка и последовательности в вопросах евразийской интеграции. Интерес к изучению русского языка связан прежде всего с экономическими преимуществами, именно поэтому достижение высоких целей России в Евразии возможно через применение различных инструментов мягкой силы. Становление наукоемкого производства, устойчивое и сильное развитие внутри Российской Федерации – залог успеха долгосрочных планов по поддержке первостепенной роли России в новой формирующейся системе международных отношений. В предлагаемом исследовании рассматривается присутствие русского языка в странах Северо-Восточной Евразии, в частности – в таких бывших республиках Советского Союза, как Азербайджанская Республика, Республика Армения, Республика Беларусь, Республика Казахстан, Киргизская Республика, Республика Молдова, Республика Таджикистан, Туркменистан и Республика Узбекистан; оценивается перспектива сохранения и развития русского языка в названных государствах. Методы Метод сравнительного анализа результатов исследований, изложенных в научных статьях отечественных авторов, а так же статистических данных позволили определить, что в настоящее время странами, где есть наиболее благоприятные условия для сохранения и развития русского языка, а также для его использования в общественно-политической жизни, являются Республика Беларусь, Республика Казахстан и Киргизская Республика[4]. В данном исследовании использовался компаративный анализ, в рамках которого русский язык и степень его представленности в ряде стран составили объект сравнения. Поиск аналогий между статусами русского языка с странах СНГ показал, что, безусловно, в Азербайджанской Республике, в Узбекистане, в Таджикистане, в Туркменистане, в Республике Молдова и в Республике Армения русский язык используется, однако его статус либо не определен, либо он является языком межнационального общения и фактически вытесняется языком титульной нации, что превращает русский в иностранный[5]. Материалы Эмпирической базой исследования являются материалы статистических данных, отражающих использование русского языка в странах постсоветского пространства. Для оценки эффективности мягкой силы как инструмента внешней политики на постсоветском пространстве были использованы научные статьи отечественных авторов по теме исследования. Результаты Одним из постсоветских государств, имеющим позитивные результаты с практической точки зрения применения русского языка, является Республика Беларусь. Несмотря на, казалось, позитивное отношение к русским, их численность с 1989 по 2019 гг. имела тенденцию существенного сокращения [1, c. 4–6]. Если в 1989 г. русские составляли 1 342,0 тыс. чел., что являлось 13,2 % от общей доли этнической структуры республики, то к 2019 г. численность сократилась на 635 107 чел., т. е. почти в 2 раза, и уже составляла 7,5 % в структуре населения Беларуси[6]. В период с 1995 по 2003 гг. наблюдалось уменьшение количества часов русского языка в белорусских школах, что, возможно, объясняется запросом на увеличение количества часов белорусского языка. Однако спустя несколько лет в школах республики снова перешли на русский язык обучения и доля таких школ достигла 75 %, что также требовало увеличения контингента учителей русского языка и литературы. В этом отношении в педагогических вузах Белоруссии была налажена система подготовки специалистов-филологов с высшим образованием. Русский язык в Республике Беларусь закреплен в Конституции[7], он имеет статус государственного языка, в стране развито и распространено образование на русском языке, имеется литература на русском языке, и общественная жизнь в основном происходит на русском языке. Следующим государством для исследования является Республика Казахстан. Во времена СССР Казахстан считался одной из первых стран с высочайшим уровнем владения русским языком. Возникновение нового государства повлекло за собой изменения, в связи с чем часть русскоговорящего населения мигрировала, параллельно с этим в саму республику стали возвращаться граждане, говорящие только на казахском языке, что в корне изменило положение русского языка в стране, это привело к изменению этнодемографической структуры Казахстана [2, с. 103]. Следует отметить, что в период с 1989 по 2021 гг. численность русского населения в Казахстане с 6 536 616 чел. уменьшилась в 2,1 раза и составляла около 2 982 тыс. чел. при снижении удельного веса русского населения в национальном составе в 2,4 %. В 1989 г. численность и удельный вес в этнической структуре казахов и русских сравнялся. К 2023 г. темпы роста численности и доли титульной, этнической группы – казахов – превзошли все ожидания. Если по последней советской переписи населения 1989 г. численность казахов составляла 6 536 тыс. чел. при их доле 39,7 %, то к 2023 г. она выросла более чем в два раза и составила 13 487 тыс. чел. при их удельном весе в этнической структуре более 70 %, т. е. произошел грандиозный скачок численности титульного населения в республике. При этом происходит фактическое уменьшение доли русскоязычных граждан [3, с. 76–80]. Примечательно то, что страна находилась на этапе перевода всех официальных структур и жизни только лишь на казахский язык, однако высокий уровень образования граждан, наличие гражданских институтов, многонациональность государства, а так же тот факт, что все владеют русским языком в той или иной степени, позволили фактически и юридически русскому языку стать языком межнационального общения, что привело к так называемому триединству языков в Республике Казахстан (русский, казахский, английский)[8].    Русский язык в Казахстане представлен как язык государственных организаций и органов местного самоуправления, и русский язык официально употребляется наравне с казахским языком. Данный факт закреплен в Конституции[9] страны, в то время как английский язык является языком, помогающим стране выйти на международную арену. Необычная ситуация на сегодняшний день складывается в Киргизской Республике. Как и в Республике Казахстан, здесь наблюдается резкое сокращение русскоязычного населения в постсоветское время, а также высокий уровень миграции из Киргизии. Согласно официальным данным переписи населения, за 1989 г., численность русскоязычных в стране была около 916 558 чел. (21,5 % от общего населения), однако к 1999 г. было уже 313 357 чел. при их доле 12,5 % от общего населения. Примечательно, но уже к новой переписи в 2022 г. доля русскоязычных составляла всего лишь 335,2 тыс. чел. при их доле 5,0 %[10]. Согласно статистическим данным всесоюзной переписи Киргизской Республики, в 1989 г., более 70 % населения заявляли о своем свободном владении русским[11]. Русский язык в Киргизской Республике является официальным[12], так же, как и в Республике Казахстан и в Республике Беларусь, имеются высокие показатели распространения образования на русском языке. Это подтверждается наличием русских школ, русских классов, филиалов российских ВУЗов на территории страны. В трех исследуемых странах русский язык чрезвычайно часто используется в повседневном общении, существует делопроизводство на русском языке, в обществе представлена русская культура, наблюдается популярность русской литературы, что дает основания рассуждать о действительно успешном применении инструментов мягкой силы Российской Федерации в этих странах [11, с. 17–19]. Анализ существующих типологий позиционирования русского языка в бывших республиках Советского Союза предполагает представление авторской модели критериев основных типов государств, имеющих различия в реализации в них русского языка как инструмента мягкой силы[13]. Недостатком существующих подходов является интерпретация мягкой силы либо только с точки зрения особой системы взглядов и ценностей, либо лишь как механизма продвижения национальных интересов, в то время как, по мнению автора, мягкая сила является комплексом инструментов и подходов, одним из компонентов которого является продвижение русского языка за рубежом. Компаративный метод позволил выработать ряд факторов, по которым можно выявить эффективность применения мягкой силы русского языка в перспективе. Основные показатели формируют модель, по которой возможна оценка степени представленности русского языка в странах СНГ. По мнению автора, главными элементами модели выступают следующие критерии системообразующих процессов: 1) государственный статус языка, закрепленный конституционно или в других нормативно-правовых документах (положение русского языка зависит не только от частоты его использования на бытовом уровне гражданами исследуемых стран, но и от его представленности в официальных документах, от его использования в деловой сфере общения, от его закрепления в рамках одного из основных языков ведения переговоров, от его использования в судебной сфере деятельности);  2) русский язык является проводником культуры и духовности, для сохранения и развития которых необходимы носители языка; именно они являются координирующим звеном между странами постсовесткого пространства и Российской Федерацией, поэтому важен процент русскоязычного населения в странах СНГ. 3) наличие русского языка в системе общего, среднего профессионального и высшего профессионального образования, количество часов не только самого русского языка, но и предметов, изучение которых осуществляется на русском языке; 4) существование и степень влияния на коренное население механизмов гражданского общества, защищающих интересы русскоязычного населения, в независимой стране СНГ; 5) использование русского наряду с государственным языком стран Северо-Восточной Евразии в различных сферах делопроизводства данного государства;  6) наличие и распространенность русскоязычной культуры и литературы в повседневной жизни общества. Язык как средство общения и коммуникации сегодня действительно играет ключевую роль в выстраивании необходимого для Российской Федерации социального дискурса, в достижении национальных интересов страны [10, с. 67–68]. Результатом проведенного исследования стала модель оценки представленности русского языка в странах СНГ. По выработанным критериям можно оценить эффективность использования русского языка в качестве механизма мягкой силы Российской Федерации. Успех русского языка в роли инструмента мягкой силы, как способа повышения интереса к стране и популяризации имиджа Российской Федерации зависит и от внешнего запроса от государств постсоветского пространства, не только от юридического закрепления русского языка в нормативно-правовой базе государства, но и от фактического положения русского языка внутри социума. Страны СНГ сегодня находятся в поиске путей решения языкового вопроса, при попытке увеличить статус языка титульной нации все же наблюдается стремление к сохранению фактического двуязычия [11, с. 26–27]. В последнее десятилетие наблюдается снижение количества людей, владеющих русским языком, однако популярность его не исчезает. Причиной сложившейся ситуации становится проводимая странами СНГ политика [12, с. 26–27; 13, с. 77]. Однако при верном выстраивании стратегии реализации инструмента мягкой силы у Российской Федерации есть шанс не только изменить данную ситуацию в положительную сторону, но и укорениться в рамках евразийской интеграции в роли лидера объединяющего процесса [14, с. 17; 15, с. 27]. Предлагаемая модель оценки позиции русского языка может стать примером для выстраивания стратегии по применению мягкой силы русского языка не только в странах СНГ с наименее благоприятными условиями, но и на территории других стран Евразии. Обсуждение Согласно Указу о национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 г. и на перспективу до 2036 г. у России есть цели по увеличению к 2030 г. численности иностранных студентов, обучающихся по основным образовательным программам высшего образования, а также по формированию сети устойчивых партнерств с иностранными государствами в различных сферах. Данная задача стоит наряду с планами о развитии общества внутри государства. Одной из приоритетных целей является создание к вышеупомянутым годам условий для воспитания гармонично развитой патриотично и социально ответственной личности на основе традиционных российских духовно-нравственных и культурно-исторических ценностях, что является основополагающим факторами в долгосрочном планировании[14]. Реализация планов по воспитанию молодежи внутри государства поможет усилить роль русского языка, как проводника культуры и российских ценностей. Взаимодействие с иностранными студентами будет осуществляться на основе уважительного отношения не только к русскому языку, но и к истории государства, к его позиции в современном мире. Активная деятельность по усилению роли русского языка происходит и на внешнеполитическом уровне. На сегодняшний день Российской Федерацией осуществляется поддержка некоммерческой организации АНО «Евразия»[15], деятельность которой направлена на развитие межнационального общения. Данная организация должна стать площадкой для реализации крупнейшего проекта – Евразийской ассоциации поддержки русского языка. Планы о ее создании были озвучены 19 марта 2025 года министром просвещения С.С. Кравцовым[16]. По озвученному плану, открытие данного центра является важным шагом и этапом взаимодействия не только с дружественными странами Евразии, но с далекими в геополитическом плане странами Латинской Америки и Африки. Примечательно, что основными направлением развития центра становится именно повышение качества изучения и преподавания русского языка, поэтому основной упор делается на подготовку профессиональных кадров и разработку учебных планов по осуществлению таких долгосрочных наукоемких проектов. Созданная ранее Международная организация по русскому языку, образованная в соответствии с Договором об учреждении Международной организации по русскому языку, фактически и юридически представляет собой международную межправительственную организацию, обладающую международной правосубъектностью. Организация выполняет функцию развития и укрепления отношений дружбы, добрососедства, взаимопонимания и взаимовыгодного сотрудничества[17]. Российская Федерация, таким образом, продолжает создавать условия для освоения русского языка и погружения в русскую культуру, в социально-нормативные реалии, предоставляет возможности карьерного и социального роста через высокое качественное владение русским языком, однако для укрепления престижа и статуса русского языка нужно так же наличие запроса на его изучение извне.  Такой запрос возможен за счет сохранения роли русского языка как фактора успеха в карьере, профессионального роста и развития личности, как способа формирования новых компетенций и навыков не только в гуманитарной, но и в других сферах жизни общества.   К общим проблемам, которые наблюдаются в странах СНГ относительно статуса русского языка, можно отнести следующие показатели. Фактическое наделение привилегированными правами языка титульной нации зачастую смещает русский язык с официальной позиции. Согласно отечественным исследованиям власти постсоветских стран, все же пытаются искоренить русскую речь в официальном дискурсе [4, с. 5–7]. Более того, существующая русофобия не добавляет привлекательности в вопросах изучения русского языка и в странах СНГ несмотря на то, что многие из них проводят все же дружественную политику по отношению к официальной позиции Российской Федерации [5, с. 74]. Наблюдаются проблемы в проработке научно-методических, учебных материалов, требуется их качественная оценка в каждой постсоветской стране. Если, например, в Республике Узбекистан и в Киргизской Республике есть нормативно-правовая база к составлению учебных материалов, то в других странах такая практика отсутствует [6, с. 39]. Русский язык остается средством социального роста, именно поэтому его изучение не теряет своей значимости на территории СНГ, однако проводимая официальная политика стран по уменьшению часов русского языка является препятствием к выработке профессионально-ориентированных навыков общения на русском языке [7, с. 49]. Развитие сотрудничества между странами СНГ и рост востребованности русского языка осуществляются прежде всего за счет увеличения степени экономического взаимодействия среди стран Северо-Восточной Евразии, а также в связи с желанием иностранных граждан получить высшее образовании в России: имеется запрос на изучение русского языка извне, так как русский, будучи языком межнационального общения, представляет собой некое преимущество в вопросах трудоустройства, в том числе – в сфере международных отношений [8, с. 89–90]. Пример стран СНГ, где существуют благоприятные условия для реализации механизмов мягкой силы, не означает успех этого невидимого инструмента внешней политики на всей территории Северо-Восточной Евразии. Сегодня наблюдается ослабление роли русского языка, что является вызовом для национальной системы ценностей России. Именно поэтому необходимо дальнейшее научное осмысление роли русского языка в мировой политике [16, с. 440]. Поступательное развитие России зависит от способности стран вырабатывать общую повестку будущего, которая сочетает прагматичные интересы и ценности, образовательное сотрудничество играет здесь далеко не последнюю роль [17, с. 23]. Заключение В ходе исследования выявлено, что оценка роли русского языка предполагает не только изучение этнического состава государства постсоветского пространства, но и возможностей дальнейшей реализации культурного и образовательного обмена. Для успешного применения инструментов мягкой силы необходимо детальное изучение всех компонентов такого невидимого способа ведения международных отношений. Владение русским языком на высоком уровне является основой для изучения профильных предметов в сфере профессионального образования. Изучение иных дисциплин специальности становится возможным при усвоении языка на продвинутом уровне. В контексте получения образования в Российской Федерации русский язык необходим для освоения программы высших учебных заведений.           Выстраивание внутренней политики, базирующейся на популяризации русского языка как способа погружения в научную деятельность, будет транслировать социальный дискурс и для иностранных обучающихся. При этом одной из задач образования будет воспитание уважительного отношения к русскому языку и, как следствие, к Российской Федерации в целом. Использование мягкой силы посредством русского языка может стать эффективным средством укрепления внешнеполитической позиции России в процессе евразийской интеграции. Будучи языком межнационального общения в полиэтническом государстве, русский язык претендует на позицию международного языка в качестве объединяющей силы в регионе. От успеха применения инструмента мягкой силы посредством русского языка в Евразии во многом зависит положение Российской Федерации, как центра экономического развития на новой евразийской арене международных отношений. Выделенные автором критерии позволяют оценить условия сохранения и развития русского языка в социальном дискурсе каждой из стран СНГ, что определяет возможность реализации инструментов мягкой силы Российской Федерации при помощи русского языка. В рамках прогноза по развитию проектов «Большой Евразии» одним из способов реализации национальных интересов может стать усиление использования комплексного инструментария мягкой силы в странах, где уже существуют благоприятные условия использования русского в роли языка межнационального общения. Применение эффективных моделей в этих странах поможет выявлению алгоритма действий и на территории других постсоветских стран.      [1] Ахметов А.Н. Блог Лаборатории аналитики ИАМП. Возрождение евразийства: взгляд и Казахстана. 15.01.2024 // Российский совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/blogs/laiamp/vozrozhdenie-evraziystva-vzglyad-i-kazakhstana/?sphrase_id=209718071 (дата обращения: 07.05.2025). [2] Панова В.В. Страны, взявшие на себя формирование многополярного мира. 23.10.2024 // Российский совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/analytics-and-comments/comments/strany-vzyavshie-na-sebya-formirovanie-mnogopolyarnogo-mira/?sphrase_id=208247814 (дата обращения: 07.05.2025). [3]  Концепции государственной поддержки и продвижения русского языка за рубежом от 03.11.2025 // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://kremlin.ru/acts/news/50644 (дата обращения: 16.05.2025); Концепция внешней политики Российской Федерации. Указ Президента Российской Федерации от 31.03.2023 г. № 229 // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/49090 (дата обращения: 16.05.2025); Концепция внешней политики Российской Федерации. Указ Президента Российской Федерации от 30.11.2016 г. № 640 // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://www.kremlin.ru/acts/bank/41451 (дата обращения: 16.05.2025). [4] Русский язык на постсоветском пространстве: сравнительное исследование распространенности. Аналитический отчет по результатам вторичного анализа данных // АНО «Социологическая мастерская Задорина», 2009. [эл. доступ]. URL: https://www.zircon.ru/upload/iblock/0e2/090311.pdf (дата обращения: 16.05.2025). [5] Языковая политика стран СНГ: положение русского языка. 02.07.2014 // Фонд поддержки и защиты прав соотечественников, проживающих за рубежом: [сайт]. URL: https://pravfond.ru/press-tsentr/stati/yazykovaya_politika_stran_sng_polozhenie_russkogo_yazyka_647/ (дата обращения: 16.05.2025). [6] Национальный состав населения, гражданство // Национальный статистический комитет Республики Беларусь: [сайт]. URL: https://www.belstat.gov.by/ofitsialnaya-statistika/makroekonomika-i-okruzhayushchaya-sreda/perepis-naseleniya/perepis-naseleniya-2009/vykhodnye-reglamentnye-tablitsy/natsionalnyy-sostav-naseleniya-grazhdanstvo/index.php (дата обращения: 29.04.025). [7] Конституция Республики Беларусь (с изменениями и дополнениями, принятыми на республиканских референдумах 24 ноября 1996 г., 17 октября 2004 г. и 27 февраля 2022 г.) статья 17 // Национальный правовой Интернет-портал Республики Беларусь: [сайт]. URL: https://pravo.by/pravovaya-informatsiya/normativnye-dokumenty/konstitutsiya-respubliki-belarus/ (дата обращения: 14.05.2025). [8] Концепция развития языковой политики в Республике Казахстан на 2023–2029 годы // Официальный сайт Правительства Республики Казахстан: [сайт]. URL: https://www.gov.kz/memleket/entities/sko-sayasat/documents/details/481125?lang=ru (дата обращения: 03.05.2025). [9] Конституция Республики Казахстан, статья 7 // Официальный сайт Президента Республики Казахстан: [сайт]. URL: https://www.akorda.kz/ru/official_documents/constitution (дата обращения: 14.05.2025). [10] Национальный состав населения // Национальный статистический комитет Кыргызской Республики: [сайт]. URL: https://www.stat.gov.kg/ru/opendata/category/312/ (дата обращения: 23.04.2025). [11] Национальный состав населения // Национальный статистический комитет Кыргызской Республики: [сайт]. URL: https://www.stat.gov.kg/ru/opendata/category/312/ (дата обращения: 15.05.2025). [12] Конституция Киргизской Республики, статья 13 // Официальный сайт Правительства Кыргызской Республики: [сайт]. URL: https://www.gov.kg/ru/p/constitution (дата обращения: 15.05.2025). [13] Бурлинова Н. Такая «мягкая сила» нам не нужна. 01.12.2023 // Российский совет по международным делам (РСМД): [сайт]. URL: https://russiancouncil.ru/naltalia-burlinova/ (дата обращения: 15.05.2025). [14] Указ Президента РФ от 07.05.2024 N 309 "О национальных целях развития Российской Федерации на период до 2030 года и на перспективу до 2036 года // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://www.kremlin.ru/events/president/news/73986 (дата обращения: 21.04.2025). [15] Автономная некоммерческая организация содействия развитию международного сотрудничества «Евразия». [16] Кравцов С.С. сообщил о создании Евразийской ассоциации поддержки русского языка. 19.03.2025 // Информационное агентство «Интерфакс»: [сайт]. URL: https://www.interfax.ru/russia/1015396 (дата обращения: 20.04.2025). [17] Устав Международной организации по русскому языку. 13.10.2023 // Официальный сайт Президента России: [сайт]. URL: http://www.kremlin.ru/supplement/6026 (дата обращения: 20.04.2025). 10.48612/RG/RGW.28.2.8 327 soft power; Eurasian integration; Russian language; cooperation; CIS https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.8/ 8_-Husainova-S_S_-111-123.pdf

RAR RUS 124-132 0000-0001-7799-438x Altai State University Vlasova Anna for.ann.annie@yandex.ru

Barnaul, Russia

Interaction Between Government Agencies and Public Organizations to Improve Health Care Services at the Steppe Territory (Late XIX – Early XX Century) Introduction. In the second half of the 19th century, significant changes in the relations’ system between power and society occurred in the Russian Empire, caused by bourgeois reforms. At the turn of the 19th and 20th centuries, the Steppe Region was opened to the peasants’ resettlement from the European country part. The increasing complexity of the social connections system and relations in the Steppe region during the second half of the 19th century also expanded the range of communication between government bodies and society. This study examines the problem of interaction between central and regional administrations and a public organization – the regional branch of the Russian Red Cross Society – in the matter of providing medical and sanitary assistance to peasant migrants. In Russian historiography the issue of relation between government structures and public organizations in the healthcare sector remained outside the researcher’s interests. The aim of this scientific study is to analyze the process of interaction between government agencies and public organizations to improve health services in the Steppe Region. Materials and methods. The study was based on published and unpublished sources on the topic of the study: official documents, scientific publications, interdepartmental correspondence of the Regional Office of the Red Cross with government agencies. The research methods used are the principles of historicism and objectivity, the historical-genetic method and general scientific methods: analysis, synthesis, generalization. New data on the process and extent of interaction between public organizations with regional and central authorities in the provision of health services to the population of the steppe regions were obtained based on archival studies. Results. It was revealed that, along with government agencies, public organizations took an active part in the development and improvement of the healthcare sector in the Steppe Region. It was possible to establish that, thanks to the close interaction of all the above-mentioned structures, some problems in the area of providing food and medical assistance were successfully resolved. Conclusion. The joint activities of such structures as the Resettlement Department of the Ministry of Internal Affairs and the Regional Society of the Red Cross led to positive changes in the development of the medical and sanitary service of the Steppe Region. Thanks to the interaction of the public organization and government structures, it became possible to improve the level of medical care for migrants in the Steppe Region, partially resolve the issue of the shortage of medical personnel in the steppe regions by sending nurses to the area’s most in need, and improve the sanitary conditions of migrant settlements by opening canteens with funds allocated by the regional branch of the Russian Red Cross Society. Введение В конце XIX – начале XX в. в Российской империи началась массовая миграция крестьян на территории Зауралья и Сибири. Это привело к необходимости регулирования переселения со стороны центральных и местных властей. В связи с этим остро встал вопрос о создании специальной административной единицы, которая взяла бы на себя функции по координации усилий всех структур, причастных к переселенческому движению. Кроме того, обозначилась проблема обеспечения медицинским сопровождением крестьян-переселенцев в период следования к местам водворения и в местах их водворения. Осмысление исторического опыта формирования системы здравоохранения в Степном крае Российской империи, влияние внешнеполитических процессов на результаты включения региона в общеимперское пространство представляется научно значимым и актуальным. Выстраивание системы осуществлялось в контексте продвижения русской оседлости в степные области восточных окраин страны и происходило в сложных этнокультурных и социокультурных обстоятельствах. Таким образом, региональные процессы становления и развития системы здравоохранения в Российской империи являются важным аспектом истории здравоохранения в целом и требуют детального анализа, чем и обусловлена актуальность представленного исследования. В современной российской историографии одним из аспектов исследования темы становления и развития медицины в Сибири стали вопросы организации сельской медицины и медицинской помощи переселенцам по пути следования к местам водворения, развитию сельской медицины в сибирских губерниях. Становление и развитие сельского здравоохранения в Сибири в конце XIX – начале XX в. в современной историографии представлены несколькими научными работами. В основном исследована Западная Сибирь [1]. Больше всего работ по этой тематике вписаны в территориальные рамки Тобольской губернии [2]. История сельской медицины Восточной Сибири изучалась менее интенсивно [3]. Комплексному анализу развития медицины в одной из областей Степного края – Акмолинской, посвящены исследования Л.Е. Свиридовой [4, с. 8–10]. Таким образом, в региональном срезе на примере Сибирских губерний вопросы становления и развития системы здравоохранения и взаимодействия центральных и региональных властей представлены достаточно детально. Такого рода вопросы в отношении Степного края практически не рассматривались в отечественной историографии. Научная новизна исследования заключается в анализе взаимодействия центральных властей и общественных организаций в деле улучшения медико-санитарной службы в Степном крае в XIX – начале XX вв. Методы В качестве методологической основы исследования выступают принципы историзма и объективности. Принцип объективности позволил рассматривать развитие медико-санитарной службы в Степном крае как закономерный, объективный процесс. На основе принципа историзма развитие медико-санитарной службы в Степном крае в XIX – начале ХХ в. рассматривалось в контексте внутренней политики государства в области здравоохранения как составная часть данной политики. В работе использованы общенаучные методы – анализ, синтез, обобщение. С помощью историко-генетического метода становится возможным определить подходы и методы государственных и региональных властей в вопросе формирования медико-санитарной службы в исследуемом регионе. Материалы Источниковая база исследования представлена неопубликованными документами и материалами, отложившихся в фондах архивов Российской Федерации (Российском государственном историческом архиве и Историческом архиве Омской области). Наибольший интерес для исследователя представили Ф. 391 РГИА, где была обнаружена переписка Российского комитета Красного креста с Государственной Думой, Переселенческим управлением, генерал-губернатором. Данный источник содержит в себе широкий пласт информации о врачебно-продовольственной помощи в наиболее нуждающихся районах. Фонд 99 Исторического архива Омской области содержит в себе информацию, благодаря которой становится возможным проанализировать объем оказываемой продовольственной и медико-санитарной помощи населению степных областей. Кроме того, в документах данного фонда отложилась информация о лечебном учреждении, открытом в г. Омске. К началу XIX в. в структуре государственных органов не было создано управления, которое бы решало вопросы, связанные с массовым переселением крестьян на земли Сибирских губерний. Следовательно, для решения данного вопроса в 1896 г. в структуре МВД было создано Переселенческое управление[1]. Значительное внимание с момента создания оно уделяло вопросам оказания врачебно-медицинской помощи переселенцам по пути их следования на новые места жительства и по прибытии на них [5], в том числе в степных областях. В Степном крае были созданы комитеты Переселенческого управления – Уральско-Тургайский, Семипалатинский переселенческий комитет и Акмолинский переселенческий комитет. Тургайская Уральская, Семипалатинская, Акмолинская области получили статус переселенческих районов. Их руководство на местах проводило активное обследование земель, межевание переселенческих участков. Одной из важнейших функций деятельности Уральско-Тургайского, Акмолинского и Семипалатинского региональных комитетов Переселенческого управления стала организация врачебно-продовольственной помощи переселенцам [6, с. 163]. Значительное влияние на развитие медицинской помощи переселенцам Степного края оказала поездка управляющего делами Комитета Сибирской железной дороги А.Н. Куломзина вдоль Сибирской железной дороги. Результаты поездки А.Н. Куломзин изложил в своем отчете, содержащем ценную информацию об уровне развития медицинской службы в Степном крае и проблемах в предоставлении медицинской помощи переселенческому населению. Центральной из них являлась нехватка медицинских кадров и их низкая квалификация. Не высокий уровень медицинского обслуживания переселенцев, по оценке А.Н. Куломзина, объяснялся также резким ростом их численности, плохими санитарными условиями по пути следования на новое место жительства и, как следствие, высоким уровнем заболеваемости среди них [7, с. 96]. В целом, по оценке А.Н. Куломзина, эффективность оказываемой помощи во врачебно-питательных пунктах являлась достаточно высокой. Он подчеркивал, что все врачи, студенты-медики и фельдшеры полностью «отдаются исполнению возлагаемых на них обязанностей и отличаются хорошим отношением к обращающимся к ним переселенцам» [7, с. 25]. Однако он считал, что этого недостаточно. Региональные переселенческие органы поддерживали А.Н. Куломзина в данном вопросе. Заведующий переселенческим делом в Акмолинской области А.А. Станкевич в конце 1900 г. переправил в Переселенческое управление отчет доктора Н. Капельмана о санитарном состоянии новосельческих поселков Акмолинского уезда, в котором крайне критично была оценена имевшая место в области медицинская служба в целом, в том числе в сфере оказания медицинской помощи переселенцам. Острая необходимость в медицинской помощи возникала из-за скудного и однообразного питания, плохих условий проживания (мазанки, землянки, шалаши), а также некачественной питьевой воды. Кроме того, из-за больших территорий Акмолинской и Семипалатинской областей, значительных расстояний между переселенческими поселками обозначилась еще одна проблема – отсутствие достаточного количества медицинских кадров. Поэтому отчет, который управляющий делами Комитета Сибирской железной дороги А.Н. Куломзин предоставил в соответствующие госучреждения после поездки в регионы, стал отправной точкой для нового этапа в организации медицинской помощи для переселенцев. Переселенческая организация занималась организацией медицинского обслуживания новоселов, это было связано с тем, что во многих отчетах заведующих переселенческими поселками сообщалось о нехватке медицинских кадров в регионе и отсутствии должного медицинского обслуживания переселенческого населения. Как уже отмечено ранее, в своем отчете Н. Капельман подчеркнул, что новоселы попали в тяжелые условия пребывания. Скудное питание, неудовлетворительное состояние жилых помещений, отсутствие хорошей питьевой воды отрицательно влияло на здоровье переселенцев. Это становилось благоприятной почвой для развития и распространения различных инфекционных заболеваний. В условиях повышения заболеваемости крестьяне не имели возможности своевременно обратиться за медицинской помощью, т.к. на расстоянии более чем 200 верст не было ни одного как врачебного, так и фельдшерского участка [8, с. 5]. В связи с такой обстановкой возникла острая необходимость создания обширной сети медицинских пунктов для оказания помощи новоселам Акмолинского уезда. Сформированные по решению областных администраций степных областей сельских медицинских участков с фельдшерскими пунктами в них не могли в полном объеме решить данной проблемы. По мнению заведующего переселенческим делом в Томском районе Шумана Н.К., в уездах Акмолинского района необходимо создавать не только фельдшерские, но и врачебные пункты, так как квалификация фельдшеров не всегда достаточна для оказания медицинской помощи населению. Именно поэтому в 1902 г. Переселенческим управлением были открыты первые медицинские пункты (пять врачебных и три фельдшерских) на территории Акмолинского района [8, с. 6]. Для увеличения объема медицинской помощи, оказываемой переселенцам, было привлечено Российское общество Красного Креста. Впервые о помощи общества Красного Креста в степных областях упомянуто в 1897 г. В деловой переписке председатель Российского общества Красного Креста М.П. фон Кауфман отправил запрос председателю И.Л. Горемыкину в Главное управление землеустройства и земледелия о принятии участия Общества Красного Креста в деле помощи переселенцам [9, л. 5]. Врачи и сестры милосердия Общества Красного Креста командировались в наиболее нуждающиеся районы Степного края. Кроме оказания врачебной помощи, Общество Красного Креста также оказывало содействие в создании особых врачебно-питательных отрядах в селениях с наиболее неблагополучной обстановкой. Врачебный персонал Красного Креста содержался за счет самого общества. Из казны Главного управления Российским обществом Красного Креста командируемому медицинскому персоналу выделялось 500 руб., включая свидетельство на бесплатный проезд и провоз багажа до Омска и 2 руб. суточных за время пути до станции прибытия. Остальная сумма предназначалась для расходов, связанных с деятельностью командированного отряда и подлежала строгой отчетности [10, л. 12]. Кроме этого, сибирским учреждениям Общества Красного Креста было предложено увеличить состав санитарного персонала, а также создать комитеты для широкого участия в организации санитарной помощи переселенцам, устройству амбулаторных лечебниц и питательных пунктов в местах скопления переселенцев совместно с правительственными силами [9, л. 7]. Благодаря слаженным действиям всех структур, занимающимся делами переселения и оказания врачебно-санитарной помощи переселенцам при поддержке Красного Креста в июле 1897 г. средствами Петропавловского Комитета Красного Креста были открыты столовые в поселках Петровском, Исаевском и Рождественском, которые в среднем за четыре месяца выдали около 5000 порций [9, л. 19]. В сентябре 1905 г. Степное окружное общество Красного Креста решило открыть собственный лазарет в Омске. Лазарет располагался в частном доме и был обустроен на 30 мест, однако в случае острой необходимости количество койко-мест могло быть увеличено до 50 человек. Согласно санитарному отчету по лазарету Степного окружного управления Общества Красного Креста в ноябре лазарет разместил 53 человека [11, л. 38]. В феврале 1907 г. врачебно-питательный отряд Красного креста в составе врача, двух сестер милосердия и двух санитаров совершил объезд в район Акмолинского уезда. За время свой командировки медицинский персонал совершил более 10000 посещений тяжело больных цингой и тифом. Кроме медицинской помощи, также оказывалась питательная помощь более чем 500 остро нуждающимся семействам. В финансовом плане отпущенных на питательную помощь средств оказалось крайне недостаточно. Острая нехватка средств выражалась в том, что больным приходилось делиться выданными продуктами с остальными членами семьи, которые из продуктовых припасов имели только муку и хлеб [10, л. 2]. Командированные Красным Крестом отряды зачастую действовали совместно с врачами Переселенческого управления, обоюдно разделив районы для дальнейшей работы [12, л. 3]. Задачи командируемых отрядов Красного Креста заключались в оказании амбулаторной помощи заболевшим инфекционным заболеванием или от недоедания. В случае острой нужды в открытии стационарного лечебного заведения, медицинский отряд Красного Креста имел право открыть их. При обнаружении нехватки медицинских или материальных запасов, их дополнение было возможно за счет сумм, отпускаемых Степным Управлением при врачах отряда [10, л. 23]. Результаты Благодаря слаженному взаимодействию государственных структур и Российского общества Красного креста стало возможным добиться улучшения медико-санитарного состояния степных областей. Было выявлено, что, работая совместно, Переселенческое управление и Красный Крест оказывали помощь переселенцам в местах их водворения. На средства общества открывались столовые, командировались отряды сестер милосердия для оказания медицинской помощи в наиболее нуждающиеся районы Степного края. Переселенческие врачи наряду с врачебным персоналом Красного Креста боролись с эпидемиями и следили за здоровьем местного населения и крестьян-переселенцев. Таким образом, можно отметить, что большую роль в развитии медико-продовольственной помощи крестьянами переселенцам на рубеже XIX–XX вв. оказало Российское общество Красного Креста. На ассигнованные данной организацией деньги были открыты столовые для переселенцев. Кроме того, сестры милосердия в период своих разъездов по территории областей Степного края оказывали помощь населению наряду с медицинским персоналом Переселенческого управления МВД, что в свою очередь благоприятно сказывалось на эпидемическом состоянии региона. Одновременно с больницами и приемными покоями Переселенческого управления МВД в степных областях действовали и амбулатории Красного Креста, что в свою очередь снижало нагрузку на медицинский персонал МВД. Заключение Благодаря совместной работе Переселенческого управления МВД, Комитета Сибирской железной дороги и Регионального общества Красного креста в Степном крае произошли значительные улучшения в области здравоохранения. Сотрудничество общественных и государственных структур позволило значительно улучшить медицинское обслуживание переселенцев в Степном крае. Кроме того, удалось частично решить проблему нехватки медицинского персонала в степных областях, направив в нуждающиеся районы сестёр милосердия. Также стоит отметить, что открытие столовых, финансируемых региональным отделением Российского общества Красного Креста, позволило улучшить санитарное состояние переселенческих посёлков.   [1] Переселенческое управление (1896–1918) – учреждение, ведавшее переселенческим делом в России, по уровню приравнивалось к департаменту МВД, позднее вошло в состав Главного управления землеустройства и земледелия. Создано 2 декабря 1896 г., входило в состав МВД до 1905 г. 10.48612/RG/RGW.28.2.9 94 (574) Steppe Region; Red Cross; Resettlement Administration; medical service; sanitary service https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.9/ 9_-Vlasova-A_I_-124-132.pdf

RAR RUS 133-143 0009-0001-4052-0129 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Noskova Natalia noskova.natalia27@gmail.com

Saint Petersburg, Russia

0000-0003-2315-1138 Peter the Great Saint-Petersburg Polytechnic University Wang Juntao juntao2013@yandex.ru

Saint Petersburg, Russia

Social Adaptation of Russian Emigration in Shanghai in 1917–1939 Introduction. Migration issues currently play an important role in the modern world. The history of migration and its causes are of great interest. A large Russian diaspora developed in China in the first half of the twentieth century. Shanghai was one of the main migration centers in China. The purpose of the study is to analyze and identify the features of the adaptation process of the Russian Diaspora in Shanghai in the period 1917–1939. Materials and methods. The research is based on a wide range of scientific publications, including works by Russian and Chinese authors. Special attention should be paid to the analysis of memoirs and memoirs written by direct participants in the events of 1917–1939, devoted to the study of Russian emigration in Shanghai. The methodological basis of the research is comparative descriptive, chronological and comparative historical methods that contribute to solving the tasks set. Results. The study found that Russian emigration to Shanghai can be described as an independent and viable socio-cultural education that has preserved its identity and culture. The adaptation and integration of Russian emigrants in China significantly depended on the specific conditions of the region. Specifics of the adaptation of Russian emigration in Shanghai in 1917–1939, revealed in the analysis of cultural interaction between Russian emigrants and local population, showed what factors contributed to or hindered the integration of Russian emigrants into Chinese society. Conclusion. The process of adaptation of Russian emigration in Shanghai was difficult. In Shanghai, it was much more difficult for Russians to adapt to local conditions, as a result of the great competition with foreign citizens. The heyday of activity and active urban life of Russian society in Shanghai occurred in the mid-1920s, closer to the 1930s. It is difficult to fully assess this process. There is reason to believe that the level of adaptation and integration into the host society depends on specific cases and situations. Введение Во второй половине XIX в. в Китае основными городами для российской миграции стали Пекин, Тяньцзин, Ханькоу, Шанхай. Согласно российско-китайскому мирному договору 1896 г., Россия получила разрешение на строительство КВЖД[1], в связи с чем российское правительство направило на Северо-Восток Китая большое количество специалистов для её строительства. В 1898 г. был основан город Харбин, ставший своеобразной столицей русских эмигрантов в Китае. Вторым по привлекательности поселения стал город – порт Шанхай с большим количеством иностранцев, говоривших на разных языках, поэтому г. Шанхай получил название «желтый Вавилон». События 1917 г. в России существенно изменили образ жизни русских эмигрантов в Шанхае. Эту ситуации хорошо описал академик РАН Е.И. Пивовар: «Практически ни у кого не вызывала и не вызывает сомнений правомерность применения определения "беженцы" к тем массам людей, которые хлынули через границы России в 1917 – начале 1920-х годов, спасаясь от физического уничтожения, голода, лишений, тюремного заключения. В то же время для основной массы российских беженцев была абсолютно неприемлемой установившаяся на родине политическая система, что превращало их в эмигрантов в общепринятом политизированном смысле этого слова. После декрета РСФСР 1921 г. о лишении их гражданства, подтвержденного и дополненного в 1924 г., дверь в Россию для них была захлопнута и изнутри» [1, с. 85]. Автор исторического очерка «Русские в Шанхае» Г.Г. Сюнненберг писал: «Как ни тяжело было русским в Шанхае в эти годы, но все же духом они не пали и своего честного имени, и имени России не посрамили» [2, с. 220]. Актуальность данного исследования обусловлена важностью изучения российского социокультурного образования и на территории Шанхая в XX в. Российская диаспора в условиях эмиграции смогла сохранить культурную общность и самобытность, что является социокультурным феноменом.  Проблема исследования заключается в выявлении специфики адаптации русской эмиграции в Шанхае в 1917–1939 гг., а также в анализе культурного взаимодействия между российскими эмигрантами и местным населением. Важно понять, какие факторы способствовали, или препятствовали интеграции русских эмигрантов в китайское общество и как происходил взаимный культурный обмен. Цель исследования - особенности процесса адаптации русской эмиграции в Шанхае в 1917–1939 гг. в рамках инокультурного поля. Исследовательская проблематика определена рядом вопросов и задач: Проанализировать процесс адаптации российской эмиграции в Шанхае в 1917–1939 гг. и выявить основные факторы, влияющие на него. Исследовать трудности, с которыми сталкивались русские эмигранты в Шанхае, включая экономические, социальные и психологические аспекты. Охарактеризовать отношение местного населения и иностранных сообществ к русским эмигрантам и влияние этого фактора на их адаптацию. Выявить особенности трудоустройства русских эмигрантов, включая роль языкового барьера и конкуренции на рынке труда. Рассмотреть динамику изменений в положении русских эмигрантов в Шанхае в 1920–1930-е годы, включая создание русской инфраструктуры и улучшение экономического положения. Проанализировать различные точки зрения отечественных и китайских исследователей на процесс адаптации русской эмиграции в Китае. Оценить влияние русской диаспоры на жизнь в Шанхае и степень их интеграции в местное сообщество. Материалы и методы Исследование опирается на широкий круг научных публикаций, включающих работы отечественных и китайских авторов. Особое внимание уделено анализу воспоминаний и мемуаров, написанных непосредственными участниками событий 1917–1939 гг., посвященных российской эмиграции в Шанхае. Методической основой послужили методы исторического исследования: сравнительно-описательный, хронологический и сравнительно-исторический методы, каждый из которых способствовал решению поставленных задач. Сравнительно-описательный метод позволил детально рассмотреть процесс адаптации российской эмиграции в Шанхае, описать социально-экономическое положение эмигрантов, а также выявить особенности их культурного взаимодействия с местным населением. С его помощью были проанализированы различные аспекты жизни русской диаспоры, включая трудовую деятельность, образование, бытовые условия и общественные институты. Хронологический метод обеспечил последовательное изучение процесса эмиграции, помог выявить основные этапы адаптации русских эмигрантов в Шанхае и отследить динамику изменений в их социальном положении и культурных контактах с китайским обществом в период 1917–1939 гг. Метод позволил структурировать материал, проследить влияние исторических событий (гражданская война в России, изменения в международной политике, экономические кризисы) на положение эмигрантов и их интеграцию в новую среду. Сравнительно-исторический метод способствовал сопоставлению адаптационного опыта русской эмиграции в Шанхае с аналогичными процессами в других странах и регионах, а также с другими волнами российской эмиграции. Удалось выявить уникальные черты шанхайской эмиграции, а также общие закономерности, характерные для русских эмигрантов в различных странах. Выбранные для анализа источники содержат ценную информацию о социально-экономическом положении, адаптационных стратегиях и культурном взаимодействии русских эмигрантов в Шанхае в 1917–1939 гг. Работы отечественных исследователей (Е.Е. Аурилене [3; 13], Н.Е. Аблова [4], О.И. Кочубей, В.Ф. Печерица [5], А.А. Хисамутдиновой [6], В.П. Петрова [8], В.Д. Жиганова [9], В.Г. Шароновой [7; 10], Е.В. Дроботушенко [11], Е.С. Князевой [12], И.В. Ставрова [14] и др.) позволяют рассмотреть проблему российской эмиграции в более широком историческом контексте; выявить основные этапы миграции; проанализировать социальные институты, созданные русскими эмигрантами; а также оценить степень их интеграции в китайское общество. Эти исследования освещают политические, экономические и культурные факторы, повлиявшие на формирование русской диаспоры в Шанхае. Работы китайских исследователей (Ван Чжичэн [15], У Яньцю [16], Ван Гоцзе [17], Цзян Хаофэн [18], Ма Чанлинь [19] и др.) предоставляют ценный взгляд на проблему с позиции китайской науки. Они позволяют проанализировать восприятие русской эмиграции со стороны местного населения, изучить особенности взаимодействия китайской и русской культур, а также понять, какие социальные и политические процессы в Китае повлияли на положение русских эмигрантов. Эти источники особенно важны для понимания степени интеграции русских в китайское общество и выявления взаимного влияния двух культур. Результаты исследования получены на анализе статистических данных, приведенных в фундаментальных трудах A.A. Хисамутдиновой [6], Е.Е. Аурилене [13], а также на конкретных фактах истории адаптации российской иммиграции в Шанхае, взятых из работ Е.Е. Аурилене [13], И.В. Ставрова [14], Ван Чжичэна [15]. На основе анализа представленных материалов, авторы работы пришли к следующим выводам: адаптация и интеграция российских эмигрантов в Китае значительно зависела от конкретных условий региона; в Шанхае адаптация проходила сложнее, чем в других городах в силу присутствия большого количества иностранных представителей и русские люди, не владевшие языками, оказывались в довольно в затруднительном положении. Привлечение дополнительных документальных источников позволило дополнить общую картину периода существования русской эмиграции в Китае. Российская община в Шанхае была известна своей культурной динамичностью и предпринимательским духом. Община основала целый ряд культурных центров и предприятий: рестораны, ночные клубы и театры. Они стали популярными местами сбора и для российских эмигрантов, и для более широкого международного сообщества. Община была известна своим вкладом в искусство: многие российские музыканты (Б.С. Захаров, А.Н. Есипова, С.С. Аксаков) [20], художники (К.П. Данилевский, В.С. Подгурский, Н.К. Соколовский, Н.И. Адамович и К.Н. Малиновский) [21] и писатели (М.Ц. Спургот, Николай Светлов (наст. фам. Свиньин; псевдоним Ваня-Сибиряк), Н.Н. Языков, Ю.В. Крузенштерн-Петерец) [22] и др., оставили свой след в культурной жизни Шанхая. Несмотря на многочисленные трудности, такие как политические потрясения и экономические депрессии, российская диаспора в Шанхае оставалась жизнестойкой и сыграла важную роль в истории и развитии города [8; 15]. Активное присутствие иностранцев в Шанхае началось гораздо раньше, чем в Харбине. После основания иностранных концессий на территории Шанхая на постоянной основе, ни один российский подданный не проживал в городе. Появление первых резидентов из Российской империи относят к началу 1860-х годов. В основном, это были купцы, занимавшиеся чайной торговлей. Тогда же было организовано внештатное консульство Российской империи. С середины XIX века постоянно возрастало число иностранцев, однако, среди них практически не было представителей российской эмиграции. Данные, представленные в газете «North China Herald» за 1860 г., насчитывают около 569 иностранных резидентов, в то время как российских представителей не было вообще [23]. К концу XIX века российское правительство предприняло решительные шаги по созданию организационных и управленческих институтов. В 1896 г. было учреждено официальное Российское императорское консульство [24], открыто отделение Русско-Китайского банка [25], открытие которого было связано с Японо-китайской войной 1894-1895 гг. и поражение Китая в этой войне повлекло за собой наложение контрибуций. Для их выплаты в 1895 г. российским и французским банком был образован синдикат, в котором разместились займы для китайской стороны. В 1899 г. была открыта российская почтовая контора.  Официальное учреждение российских организаций означало закрепление и упрочение положения России в Шанхае.  После завершения русско-японской войны были оперативно предприняты усилия по восстановлению Транссибирской железнодорожной магистрали. Все большее число иностранцев начало путешествовать по этому маршруту. Железная дорога способствовала развитию кратчайшего маршрута до Шанхая, что стало значительным стимулом для развития торговли и перевозок в регионе. Этот маршрут позволил сократить протяженный морской путь, сделав торговлю более рентабельной и выгодной.  Несмотря на создание российских компаний («Губкин-Кузнецов и К°», «Молчанов-Печатнов и К°», «С.В. Литвинов и К°» и др.) [26] и введения в эксплуатацию железной дороги численность российских резидентов в Шанхае оставалась незначительной. В большинстве случаев они проживали временно, основной целью их пребывания в городе было связано с торговой деятельностью. Во время русско-японской войны 1904–1905 гг. русские солдаты стали обычным явлением в китайских городах. Они выполняли различные обязанности: надзор за ремонтом поврежденных кораблей и оказания медицинской помощи в больницах [27, с. 220]. Оставшиеся в Китае русские солдаты смогли найти работу, соответствующую их интересам (на транспорте, в торговле, сельском хозяйстве). Некоторые создавали совместные предприятия по обслуживанию как российских, так и китайских клиентов. Шанхай, оживленный портовый город, расположенный в дельте реки Янцзы, в начале ХХ века притягивал людей со всего мира. Со временем эти российские иммигранты стали неотъемлемой частью китайского общества, внося свой вклад в развитие местной экономики и культуры, которые поселились в городе и сделали его своим домом. В городе часто можно было услышать разговор на разных языках, в том числе и на русском [27, с. 220].  Представленная предыстория образования русскоязычной колонии в Шанхае важна для исследования, потому что необходимо понимание того, на какой базе сформировалась группа людей, имеющих общую культурную и национальную принадлежность.  С момента начала Гражданской войны в России произошли значительные изменениям в количественном составе российской диаспоры в Шанхае. В начале 1918 г. в город уже прибыло около тысячи русских беженцев. Однако, в декабре 1922 г. число российских эмигрантов в Шанхае значительно увеличилось. В этом году было окончательно подавлено сопротивление белоэмигрантов новой власти на Дальнем Востоке. Генерал Ф.Л. Глебов [15], политический деятель казачьей эмиграции в Китае и адмирал Г.К. Старк [28] возглавили миссию по эвакуации русских беженцев, используя для этого корабли императорского флота.  Эскадра адмирала Г.К. Старка прибыла в устье р. Янцзы и перевезла тысячи беженцев, из войск генерала Ф.Л. Глебова. Благодаря этому притоку общее число русских в Шанхае составило 6000 человек. В последующие годы – это число продолжало расти с прибытием эмигрантов из Маньчжурии, главным образом, из Харбина. К середине 1930-х годов численность русского и русскоязычного населения Шанхая превысила 20 000 человек, что сделало его крупнейшей иностранной колонией в городе. Русские в Шанхае в основном селились во французской концессии. Русская община в Шанхае была разнообразной, в нее входили люди из разных социальных, экономических и культурных слоев. Однако, их объединял общий опыт перемещения и желание наладить свою жизнь на чужбине. Несмотря на различные проблемы, такие как дискриминация и языковые барьеры, русским в Шанхае удалось создать динамичное сообщество со своими собственными школами, клубами и культурными организациями. После хлынувшего потока русских беженцев в Шанхай, в начале 1920-х гг., Международный сеттльмент[2] (上海公共租界工部局) занялся распространением прокламаций, где было представлено объяснение, почему иностранцы не должны помогать эмигрантам найти работу и оказать им какую-либо помощь. Одним из шагов были ограничения на въезд в город. Если у эмигранта из России не было бы при себе официального международного паспорта, в таком случае, такие люди не допускались в город [27]. Несмотря на все меры, предпринимаемые администрацией Шанхая с попыткой остановить приток русских эмигрантов, они все равно проникали небольшими группами в город. В работах отечественных историков и востоковедов: Е.Е. Аурелене, Е.Н. Абловой, В.Г. Шароновой др. единогласно высказывается мнение, что Шанхай встретил русскую эмиграцию довольно неприветливо. В работе В.Г. Шароновой подчеркивается, что, в первую очередь, была недовольна существующая маленькая русская колония сторожил, которые являлись выходцами из богатых семей, которые смогли обосноваться в Шанхае задолго до начала революционны событий в России [2, с. 218].  По прибытии в Шанхай русские эмигранты столкнулись с невероятно сложной ситуацией. Трудности, которые они испытали, не имели себе равных ни в чем, что они испытывали раньше. Несмотря на поддержку и содействие, оказываемые различными китайскими и зарубежными организациями, большинство россиян оказались в крайней нищете. Это положение привело к разрушительным последствиям, поскольку многие люди были вынуждены свести счеты с жизнью из-за невыносимых условий жизни. Эмоциональные и психологические последствия жизни в таком нестабильном состоянии оказали глубокое влияние на русскую общину в Шанхае. Психическое напряжение, вызванное необходимостью выживать при ограниченных ресурсах, привело многих к чувству отчаяния и безнадежности. Разрушительные последствия нищеты и трудности, с которыми сталкиваются эмигранты, подчеркивают важность поддержки и оказания помощи тем, кто изо всех сил пытался наладить свою жизнь в новой стране. Крайне важно было признать проблемы, с которыми сталкиваются эмигранты, и предложить им необходимые ресурсы и поддержку, чтобы помочь пережить трудные времена. Китайский историк Ван Чжичэн в своем исследовании отмечает, что период с 1922 по 1925 гг. был особенно тяжелым для российской эмиграции в Шанхае [15, с. 363]. Одним из факторов, усложняющих процесс адаптации, можно считать языковой барьер, хотя небольшое количество российских эмигрантов в Шанхае владели китайским языком. Что касается иностранных языков, то в этом городе довольно часто можно было встретить английскую речь, реже можно было услышать французскую и немецкую речь. Те, кто владел одним из европейских языков, могли рассчитывать на предложение работы в какой-нибудь иностранной фирме в Шанхае. Однако, как отмечает в своем исследовании Н.Е. Аблова, условия оплаты труда для русских эмигрантов часто были ниже, чем для других [4, с. 84]. В тот период времени в Шанхае было популярно привлекать к работе западных специалистов, однако на россиян такого спроса не было.  Отмечается, что иностранцы и китайское население относились к ним с настороженностью [4, с. 85]. Служба в местном муниципалитете считалась самой престижной и уважаемой работой. Те, кому удалось построить карьеру, считались российской трудовой аристократией [4, с. 87]. Остальные выполняли, в основном, «черную работу». Для тех, кто не смог устроиться на хорошую работу, одним из препятствий была жесткая конкуренция. Помимо языкового барьера, который являлся важным аспектом в коммуникации между начальством и подчиненными, также была жесткая профессиональная и личная конкуренция. Даже те, кто был готов выполнять сложную работу не могли составлять конкуренцию с более выносливыми и подготовленными к тяжелому труду. Многие нашли свое трудоустройство после начала массовых стачек и начала движения 30 мая 1925 г., когда в результате митингов и погромов в Шанхае многие бастующие потеряли место работу [3, с. 109]. Многие эмигранты заняли их места.  К середине 1930-х годов положение российской эмиграции в Шанхае значительно улучшилось. Это было связано с тем, что к этому времени из Северной части Китая хлынул новый поток российских эмигрантов. За довольно продолжительный промежуток времени российское общество в Шанхае смогло лучше приспособиться к жизни и наладить свое финансовое положение. На территории города появилась русская улица – Авеню Жоффр было местом, где селились российские эмигранты. На этой улице к середине 1930-х годов около 95% предприятий, магазинов, общественных заведений имели российских владельцев и работников [3, с. 119]. Результаты Исследованием установлено, что российскую эмиграцию в Шанхае можно охарактеризовать как самостоятельное и жизнеспособное социокультурное образование, которое сохранило свою самобытность и культуру. Россияне столкнулась с большими трудностями, связанными с высокой конкуренцией со стороны местного населения и других иностранных сообществ. Адаптация и интеграция российских эмигрантов в Китае, существенно зависела от конкретных условий региона. Заключение Процесс адаптации российской эмиграции в Шанхае проходил значительно сложнее, чем в других китайских городах, потому что в городе присутствовало много представителей других стран и русские люди, не владевшие языками, оказывались в довольно в затруднительном положении. Расцвет деятельности и активной городской жизни русского общества в Шанхае приходится на период середины 1920-х годов ближе к 1930-м годам. В полной мере оценить уровень адаптационного процесса сложно. Есть основание полагать, что уровень адаптации и интеграции в принимающее общество зависит от конкретных случаев и ситуаций.   [1] Китайская Восточная железная дорога [2] Се́ттльмент (англ. Settlement – «поселение»), – обособленные кварталы в центре некоторых крупных городов Китая в XIX – начале XX веков, сдаваемые в аренду иностранным государствам. 10.48612/RG/RGW.28.2.10 325+314.74+94 China; Russia; Shanghai; adaptation; Russian emigrants; social problems https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.10/ 10_-Noskova-N_V_%2C-Van-Tszyuntao-133-143.pdf

RAR RUS 144-161 0009-0003-7553-5800 Peter the Great Saint Petersburg Polytechnic University Zhang Jinkai 519030552@qq.com

Saint Petersburg, Russia

China and Russia: International Law and Cybersecurity (Issues, Reflections and Countermeasures) Introduction. International management of cybersecurity in the digital world faces a number of challenges and ethical issues related to technology, ethics and behavior. The study provides a conceptual basis for understanding the legal causes underlying existing cyber space problems, It also proposes models for solving these problems and responding to associated risks from different perspectives. International law plays a key role in cybersecurity, but it is not always adapted to the modern specifics of cyberspace. Materials and methods. The source base of the research was made up of official documents of international organizations, conference and summit materials, and scientific publications. Based on the content analysis of specific situations and the obtained characteristics, key security problems in the cyberspace of the Russia and China from the point of view of state strategy have been identified. Results. The origins of the dilemma in the field of international cyber security were investigated, with a focus on the contradictions and ethical aspects that are highlighted in the works of Chinese, Russian and Western scholars. The conflict of interests between countries with different levels of technological development regarding the establishment of rules of conduct in cyberspace is demonstrated. The author argues that the gap in internet technology development between Western and Asian states is widening. This indicates the uneven resolution of global cyber space issues. Discussion. In the process of transforming the international cyberspace security management system, individual countries can enhance their status and influence in the international cyberspace security management system by introducing new cyber technologies, security standards, and adhering to a network management model based on a "multi-pronged approach" in international law. Conclusion. Faced with international challenges in the field of cybersecurity, governments around the world adhere to different approaches and response strategies. The lack of international norms of behavior in cyberspace and the predominance of "unilateral" legislation have led to an unbalanced development of international security management in cyberspace, which indicates the direction of development of global network management and helps to establish a new network management order. Many countries recognize that current international law applies to the use of information and communication technologies, but there are no specialized rules that would clearly regulate cyberspace. The results of the study could be useful for the study of regional science, the development of international law and cyber security issues. Введение В настоящее время наблюдается тенденция к сближению международного и национального права в решении вопросов кибербезопасности. Международные инициативы, направленные на обмен информацией, обучение и коллективное реагирование на киберугрозы, подчёркивают значимость совместного подхода к решению проблем в этой сфере, поэтому многие государства стремятся к тесному сотрудничеству, чтобы обеспечить стабильность в киберпространстве. Эти обстоятельства определяют актуальность и новизну исследования. С ростом зависимости стран от интернет-технологий в политике, экономике, энергетике, военном и других аспектах возрастают риски сетевой безопасности, с которыми сталкиваются все страны. В настоящее время стратегическая цель кибербезопасности в странах заключается не в установлении новой гегемонии в виртуальном пространстве и не в том, чтобы обеспечить выживание в самом элементарном смысле этого слова, а в построении нового киберпорядка в соответствии с национальными интересами в сложной и открытой среде. В этом процессе мы должны четко осознавать, что современный международный порядок действует не в системе, состоящей из отдельных (или строго «дружественных») субъектов, а сталкивается с вызовами, исходящими от множества субъектов и измерений, которые в разной степени представляют собой угрозы, на которые должна эффективно реагировать национальная стратегия кибербезопасности каждой страны и мира в целом. В качестве объекта нашего исследования мы рассматриваем международное право, как инструмент регулирования вопросов кибербезопасности. Более конкретно, мы анализируем предмет исследования: позиции Китая и России в этой сфере, представленные в виде самостоятельных инициатив, и оцениваем их освещение в научной литературе. Относительно термина «киберпространство» известно несколько позиций. Фан Биньсин, создатель китайского интернет-брандмауэра, считает, что это «искусственное пространство для деятельности, где субъекты осуществляют передачу данных и взаимодействие через определенные сетевые роли и полагаются на системы связи. В основном оно состоит из четырех элементов: сущности, платформы, данных и поведения» [1]. Александр Климбург, профессор Гарвардского университета, утверждает, что киберпространство, как искусственное технологическое пространство, в первую очередь состоит из трехуровневой структуры: самый фундаментальный «физический уровень», состоящий из инфраструктуры; «логический уровень» для передачи информации и данных; и «содержательный уровень», состоящий из материалов и коммуникационных сетей [2]. Ученые разных стран в целом признают эти концепции и морфологические характеристики различных элементов киберпространства и достигли определенного консенсуса в отношении структурного анализа киберпространства. Подчеркивая «виртуальные» характеристики киберпространства, определяется роль сетевой инфраструктуры, существующей в физической форме.  Понимание термина «суверенитет Интернета» демонстрирует принципиальные различия во взглядах и определениях исследователей из разных стран. Например, китайский ученый Чжи Чжэньфэн считает, что суверенитет Интернета требует, чтобы ни одна страна или регион не осуществляли технологическую монополию и гегемонию в киберпространстве, вопросы кибербезопасности должны решаться однозначно, без двойных стандартов. Запрещается использовать Интернет для вмешательства во внутренние дела других стран, а также участвовать, поддерживать, или намеренно допускать кибердеятельность, которая каким-либо образом подрывает национальную безопасность других стран [3]. Джеймс А. Льюис (аналитический Центр стратегических и международных исследований США (CSIS[1])), считает, что киберпространство не должно принадлежать какой-либо одной стране, а свободное использование Интернета любым человеком или организацией не должно контролироваться [4]. В России обсуждается вопрос о «суверенном интернете» в России, в которой утверждается, что несмотря на то, что Россия приняла соответствующие законы о киберпространстве, в настоящее время существуют противоречия между российской правовой системой, международным правом и административным управлением [5]. Под влиянием идеологии либерализма большинство исследователей в западных странах по-прежнему считают, что киберпространство следует рассматривать как глобальное достояние, что, несомненно, является продолжением западных ценностей в киберпространстве. Однако, с развитием глобальной сетевой ситуации исследователи из Китая согласны с концепцией «суверенного Интернета», полагая, что власть и функции стран и правительств в области управления сетью не должны ослабевать и игнорироваться, а должны постоянно укрепляться. Фактически, несмотря на продолжающиеся споры между странами о концепции и юрисдикции интернет-суверенитета, наблюдается единодушное внимание к управлению и поддержанию их собственного киберпространства в действии, что, несомненно, косвенно признает рациональность интернет-суверенитета. Вышеупомянутые результаты исследований дают ценную информацию для нашего исследования, большинство специалистов по безопасности в киберпространстве приводят оценку с точки зрения событий, фактических данных, рисков и способов устранения, связанных с ними неопределенностей. Анализ состояния изученности проблемы на основе авторского поиска по авторитетным академическим базам данных в Китае, России и в западных странах обнаружил, что исследования, связанные с обсуждаемой темой, в основном, посвящены концепциям элементов, связанных с кибербезопасностью, с двух точек зрения: «киберпространство» и «кибер-суверенитет». Процесс формирования международных стандартов в области кибербезопасности отражает необходимость в более четких и универсальных принципах, которые могли бы охватить все аспекты цифровой сферы. Однако на пути к определению этих норм часто возникают сложности, поскольку технологии развиваются настолько быстро, что стандарты должны постоянно адаптироваться к новым вызовам. Среди основных проблем, связанных с международным правом и кибербезопасностью, можно выделить несколько исследовательских вопросов. На данный момент нет универсальных международных соглашений, которые бы регулировали кибербезопасность, что приводит к правовым пробелам и затрудняет международное сотрудничество в этой области и свидетельствует об отсутствии согласованных норм. Концепция цифрового суверенитета подразумевает контроль государств над информацией и инфраструктурой в киберпространстве, что может привести к фрагментации интернета и усложнить применение международного права. Это также затрудняет возможность наказания государств за кибератаки, так как многие из них могут ссылаться на принципы невмешательства. Увеличение числа киберпреступлений требует создания более строгих международных норм и механизмов для их преследования. На данный момент многие страны действуют в рамках своих национальных законов, что затрудняет международное сотрудничество в борьбе с киберпреступностью. В настоящее время кибербезопасность таких стран как Китай и Россия, сталкивается с огромными рисками. В этой статье мы надеемся предложить подходящую основу для анализа текущей дилеммы безопасности в киберпространстве и выработать рекомендации по разумному реагированию на риски и вызовы в киберпространстве. Эти обстоятельства определяют цель публикации, предполагающая выявленние особенностей националньго и международного права. Основные исследовательские вопросы (задачи исследования) предполагающие достижение поставленной цели: история развития международного законодательства и степень изученности проблемы в исследованиях по материалам России и Китая; анализ различных стратегий национальной безопасности и их характеристик; определение основных проблем и вызовов современной международной кибербезопасности.  Методы Методы, используемые в этом исследовании, включают в себя дескриптивный (описательный) анализ опубликованных мнений, тематический анализ и сравнительные исследования. 1.  Метод описательной или дескриптивной аналитики ориентированы на сбор, систематизацию и обобщение первичных данных (результатов исследования) из различных источников с целью обнаружения в них интерпретируемых зависимостей и закономерностей. Основными инструментами описательной аналитики являются извлечение данных из источников и их сведение в единый блок данных.  Исследование основано на организации и интеграции результатов исследований китайских и российских авторов, в сочетании с их собственными теоретическими разработками.  2.  Тематический анализ имеет интуитивные, краткие и убедительные характеристики. В настоящем исследовании будет использован тематический анализ материалов, будут приведены примеры разработок различных стран, с тем чтобы повысить убедительность настоящего исследования. 3.  Метод сравнительных исследований выявил антагонистические отношения между условным Востоком и Западом, "развитыми странами" и "развивающимися странами", помог сформулировать сходства и различия в развитии принципов управления кибербезопасностью.          В целом, в исследовании используется комплексный подход к сопоставлению данных, в строгом соответствии с параметрами сравнения. Материалы Источниковую базу исследования составили официальные документы международных организаций, материалы международных конференций и саммитов (например, International Conference on Cyber Conflict (Cycon U.S.); 2016, Washington; Саммит лидеров G20 в Анталье, 2015; Саммит БРИКС на Гоа, 2016 и др.), научные публикации китайских, российских и иных авторов последних лет. В условиях глобализации значение международного права в сфере кибербезопасности занимает ведущее место, а международные нормы и стандарты играют важную роль в формировании принципов ответственного поведения государств в киберпространстве. Последние выступают своеобразным фундаментом, на котором строятся взаимодействие стран в цифровой среде [2]. В 2010 г. ООН призвала членов международного сообщества обсудить нормы поведения в киберпространстве. В 2011 г. Китай, Россия и другие государства-члены Шанхайской организации сотрудничества представили Генеральной Ассамблее ООН проект «Международного кодекса поведения в области информационной безопасности», надеясь разъяснить права и обязанности стран в информационном пространстве и способствовать конструктивному и ответственному поведению в информационном пространстве. В 2013 и 2015 гг. группа правительственных экспертов ООН по информационной безопасности достигла консенсуса подготовки двух документов, предложив 11 норм «ответственного поведения государств». В последствии этот консенсус был признан в таких документах, как «Саммит лидеров G20 в Анталье. Коммюнике» (2015 г.) и в «Декларации Восьмого БРИКС Саммита на Гоа» (2016 г.). Однако, начиная с 2016 г., в путь к установлению норм поведения в киберпространстве постепенно был заблокирован. Не только переговоры экспертных групп в ООН завершились безрезультатно, но и «Глобальная конференция по управлению Интернетом», основанная в 2014 г., прекратила свою работу. 13 января 2025 г. Всемирный экономический форум (ВЭФ) и Accenture совместно опубликовали отчет «Перспективы глобальной кибербезопасности на 2025 год». В отчете подчеркивается, что все более сложный ландшафт киберпространства оказывает значительное влияние на различные организации и страны по всему миру. Сложность киберпространства обусловлена быстрым развитием новейших технологий, неопределенной геополитической ситуацией, эволюцией методов борьбы с угрозами, проблемами регулирования, уязвимостями, вызванными взаимозависимыми цепочками поставок, и растущим разрывом в навыках работы в киберпространстве [3]. Результаты и их обсуждение Анализ официальных документов и исследовательских публикаций показал, что предварительно можно выделить следующие проблемы и вопросы регулирования современными процессами в киберпространстве. 1. Проблемы международного регулирования безопасности в киберпространстве Уровень технологического развития сетевых технологий в разных странах демонстрирует различия в формировании восприятия и позиции в отношении безопасности в киберпространстве. С одной стороны, они снизили чувство безопасности стран в киберпространстве и обострили конфликты по поводу политики и управления кибербезопасностью. В настоящее время международное управление безопасностью в киберпространстве постепенно становится узким местом, что затрудняет достижение прорывного прогресса. 1.1. Техническая проблема Глобальная кибербезопасность представляет собой весьма сложные структуры. Кибербезопасность фокусируется на данных и системах, в отличие от традиционных угроз. Хотя физический ущерб от кибератак меньше, их частота и масштаб воздействия выше.  В Отчете Microsoft за 2024 г. отмечается, что ежедневно в мире происходит более 600 млн кибератак, включая действия государственных структур и киберпреступников. Стоимость кибербезопасности растет. С марта 2024 г. участились DDoS-атаки, достигнув 4500 в день в июне[4] (см. рис.1). Рис. 1. Статистика количества глобальных DDoS-атак[5] Fig. 1. Statistics on the number of global DDoS attacks Виртуальная природа киберпространства порождает скрытые характеристики кибератак и неизбирательный характер поставленных перед ними целей. Информатизация управления и социальной жизни повысила уязвимость к кибератакам. Частые атаки увеличивают риски для кибербезопасности страны, все устройства в интернете уязвимы, даже при усиленной защите инфраструктуры. Например, согласно отчету под названием «Киберизмерения российско-украинской войны», опубликованному ECCRI, методы работы украинской «кибер армии» не сложны: операторы каналов предоставляют инструменты для распределенных атак типа «Отказ в обслуживании» (DDoS) и публикуют списки целей 2-3 раза в неделю, что позволяет волонтерам использовать эти инструменты для запуска атак на перечисленные веб-сайты[6]. Добровольцы иногда используют свои навыки взлома, чтобы парализовать интернет-сервисы другой стороны, включая банки, налоговые службы и другие важные объекты[7]. В настоящее время преобладает концепция «технологического национализма». Странам не хватает доверия к зарубежным сетевым технологиям и им не хочется делиться своими интернет-достижениями [6]. Технологические барьеры усилили разрыв между странами, создав риски не только кибербезопасности, но и породили такие явления как «киберколониализм» и «кибергегемония». 1.2. Проблема международных норм Следует констатировать, что общепринятые международные нормы в киберпространстве не сформированы, что вызывает недоверие и провоцирует развитие «серых зон» без правил. Основная причина задержки с установлением международных норм поведения в киберпространстве, на наш взгляд, сложившееся различное отношение к нормам «ответственного поведения государств». США и некоторые страны Европейского союза выступают против «государственного управления», считая, что чрезмерное вмешательство правительства может привести к авторитаризму в Интернете, тем самым, ослабляется жизнеспособность киберпространства. Они выступают за ослабление роли правительства и внедрение «свободного управления» [7]. С другой стороны, такие страны как Китай и Россия, придерживаются модели межправительственного управления «с центром в правительстве и под руководством ООН». Они полагают, что киберсуверенитет является расширением национального суверенитета в киберпространстве, подчеркивая доминирующее положение правительства среди заинтересованных сторон и выступают против пропаганды свободы Интернета [8]. Западные страны первыми подняли вопрос об особенностях международного права к киберпространству, подчеркивая важность его применения/или отсутствия в этой области. В 2011 г. США приняли «Международную стратегию в отношении киберпространства», утверждая, что разработка национальных норм поведения не требует создания нового международного обычного права[8]. Однако, многие страны выступили против этой позиции. Например, Китай, Россия и другие страны ШОС и БРИКС неоднократно предлагали создать новый кодекс поведения в кибербезопасности и гонке кибервооружений [9]. Международное право в киберпространстве имеет пробелы и неясности, поэтому ряд стран отказались от многосторонних стандартов, создав свои национальные, что вызвало рост односторонних законодательств и затруднило установление общих международных правил. 1.3. «Кемпинги» в международном киберпространстве Управление кибербезопасностью включает: сетевую безопасность; защиту инфраструктуры; борьбу с киберпреступностью; контроль над вооружениями. Судя по текущей политике стран мира в области развития киберпространства, между членами международного сообщества существует как сотрудничество, так и конкуренция. Однако в стратегической игре по национальной кибербезопасности почти все страны, активно или пассивно, окажутся втянутыми в противостояние между лагерем западных стран-гегемонов и лагерем азиатских стран[10]. Во-первых, тенденция к поляризации в киберпространстве приведет к более выраженным различиям между членами международного сообщества в отношении кибербезопасности. Споры между «лагерями» могут вызвать цепную реакцию, обостряя конфликты и затрудняя международное сотрудничество. Например, между США и Китаем есть разногласия по милитаризации киберпространства, что привело к поляризованной конфронтации и препятствует прогрессу в переговорах по контролю над кибероружием [9]. Во-вторых, «тенденция кампизации» киберпространства обостряет международное противостояние, объективно приводит к тому, что страны, принадлежащие к разным лагерям, неосознанно отказываются от диверсифицированных подходов к управлению при формировании внутренней политики и выбирают киберполитику, диаметрально противоположную политике противоположного лагеря. Например, ряд стран в целом придерживаются киберсуверенитета как основы управления кибербезопасностью. Соединенные Штаты и ряд европейских стран, в основном, придерживаются модели «слабого суверенитета» с участием многих заинтересованных сторон [10]. В-третьих, разделение лагерей в киберпространстве может сдерживать действия в достижении общих интересов. Киберпространство отличается от реальной политики, и интересы кибербезопасности между странами не так тесно связаны, как интересы в реальном мире. Например, Китай против легализации «превентивной самообороны» в киберпространстве. ЕС разделяет эту позицию, но вынужден поддерживать США по вопросам кибербезопасности. В итоге ЕС соглашается с предложением США о «превентивной самообороне» [11]. 2. Дилеммы в управлении безопасностью киберпространства и их причины 2.1. Безопасность в киберпространстве После окончания холодной войны логика международной политической безопасности была основана на взаимодействии соперничества за власть и взаимной зависимости между странами.  Однако в киберпространстве, до того, как в международном сообществе будут установлены эффективные нормы поведения, каждая страна сталкивается с проблемой недостаточной безопасности, даже те, у кого есть передовые кибертехнологии. Неуверенность государств в поддержании безопасности в виртуальном пространстве привела к возникновению у них опасений по поводу эффективных мер безопасности. С технической точки зрения защита от кибератак и отслеживание их источника являются двумя основными проблемами, с которыми сталкиваются страны при поддержании кибербезопасности. Логически, кибератакующие имеют преимущество [12]. Однако, из-за технических ограничений, трудно обеспечить эффективную защиту в киберпространстве. Эта логика определяет общее направление национальной политики в области кибербезопасности. Будучи рациональными участниками, ряд стран увеличивают инвестиции в ресурсы для укрепления своих собственных возможностей, чтобы усилить сдерживание кибератак. Традиционно безопасность страны определяется ее общей технологической мощью. Лидеры в военной, технологической и экономической сферах чаще получают гарантии безопасности. Появление нетрадиционных угроз безопасности изменило логику. В условиях наличия «неопределенных врагов» национальная мощь не всегда решает вопросы безопасности. Несмотря на значительные инвестиции, неопределенные угрозы и уязвимость не дают странам полной уверенности в защите. Дисбаланс в логике кибербезопасности приводит к острой конкуренции в области кибертехнологий и тенденции к милитаризации киберпространства.  Соответственно, разные страны, исходя из своих собственных возможностей в киберпространстве, выбирают разные политики безопасности. Первые добиваются преимуществ в плане безопасности для себя, усиливают собственные возможности в области кибератак и активной обороны; вторые полагаются на технологические возможности или формируют альянсы, чтобы получить больше гарантий кибербезопасности. Следовательно, отсюда возникновение монополий на кибертехнологии, кибервоенные экспансии, стремление к абсолютной безопасности, кибергегемонии, кибернетическому сдерживанию, кибернетической юрисдикции «с длинными руками» и превентивной политике кибербезопасности. По сравнению с «либеральной» логикой управления на заре Интернета, нынешнее беспокойство членов международного сообщества по поводу кибербезопасности толкает страны на более агрессивный путь гонки кибервооружений [13]. 2.2. Конфликты интересов в киберпространстве между разными лагерями В настоящее время международное управление безопасностью в киберпространстве фактически сформировало две системы лагерей: группа интересов развитых стран во главе с США; другая сторона объединяет развивающиеся страны, возглавляемая Китаем и Россией. Разногласия между сторонами по сетевому управлению вызваны разными интересами. Западные страны поддерживают управление киберпространством и методы сотрудничества, отражающие либеральные ценности. Например, США утверждают, что их сотрудничество в области кибербезопасности основано на «общих ценностях, интересах и концепции многостороннего управления». Политика западных стран в киберпространстве направлена на «защиту критически важной инфраструктуры», «укреплении киберзащиты», «поддержке свободы в киберпространстве» и «участии многих заинтересованных сторон». Они также стремятся создать альянсы для укрепления своих возможностей в кибербезопасности[11]. Второй лагерь, включая Китай и Россию, усиливают защиту «кибернетического суверенитета», испытывают недостаток технологического потенциала и поддержки [14]. Однако, западные страны, призывая другие государства открыть киберпространство, одновременно крадут информацию о безопасности, нарушают суверенитет и вмешиваются во внутренние дела [15]. Сильные в технологическом отношении страны доминируют в разработке сетевых технологий и стандартов, слабые страны сталкиваются с технологическими блокадами и ограничениями доступа. 2.3. Этические проблемы и «моральные загадки» Развитие сетевых технологий позволило человечеству перейти от индустриального общества к информационно-интеллектуальному обществу.  Ценности «сетевой эпохи» в некоторой степени вступают в конфликт с ценностями политики, экономики, общего права и прав человека, культуры и другими аспектами, возникшими в индустриальном обществе, что порождает этические проблемы в киберпространстве [16]. Например, существуют противоречия между утечкой и защитой безопасности личных данных (личной конфиденциальности), между открытостью доступа к информации и ее распространению. Такие проблемы, как «алгоритмическая дискриминация», вызванная автоматическими системами принятия решений, основанными на искусственном интеллекте, требуют своего решения. Для каждой страны невозможно создать отдельные моральные консенсусы для реального мира и киберпространства, или полностью применять существующие законы к киберпространству. Этические конфликты, нерегулируемые способы применения цифровых технологий усложняют разработку киберполитики. В разных странах понимание этих этических конфликтов различается, что создает проблемы для сотрудничества. В силу отсутствия единой социальной ценностной ориентации современная этика киберпространства демонстрирует сильную черту прагматизма: сталкиваясь с моральными дилеммами, киберценности часто склоняются к более удобным и процедурным вариантам, игнорируя этические и моральные проблемы. В настоящее время достичь консенсуса по вопросам киберэтики не получилось, что приводит к взаимным атакам. Например, Европейский союз критикует Россию за то, что она не уделяет достаточного внимания вопросам киберэтики. Россия считает, что Европейский союз намерен использовать спорные этические вопросы в качестве моральных барьеров для ограничения развития российского цифрового суверенитета [17]. С точки зрения характеристики самого интернета, эти технологии нейтральны. Однако, с точки зрения использования государством интернет-ресурсов, его технологическая нейтральность постепенно меняется. Интернет-технологии универсальны: подходят для военного и гражданского использования [18]. В настоящее время коммерческие технологии, продукты и услуги Интернета больше не считаются технологически нейтральными: «инцидент со Сноуденом» вызвал тревогу для международного сообщества и изменил традиционную логику безопасности Интернета. Подозрительность между странами увеличивает стоимость технологий и усложняет их обмен, а также усиливает недоверие по вопросам кибербезопасности. 3.Стратегии реагирования России и Китая на международные вызовы в области кибербезопасности Учитывая текущую международную ситуацию и вызовы, связанные с кибербезопасностью, мир должен разработать соответствующие стратегии управления для решения различных проблем.   3.1. Формирование национальной культурной идентичности. 3.1.1. По мнению специалистов, для создания надежной правовой системы обеспечения кибербезопасности многим странам следует ускорить разработку законодательства в области кибербезопасности, разумно сократить законодательный цикл и процедуры[12], обеспечивая при этом качество законодательства, разработать базовый закон о кибербезопасности, который обеспечивал бы всеобъемлющее руководство по решению вопросов кибербезопасности, уточнить определение полномочий правоохранительных органов и усовершенствовать законы и нормативные акты, связанные с кибербезопасностью [19]. 3.1.2. Киберпространство способствует обмену и распространению различных культур, зачастую его используют его как инструмент экспорта ценностей, распространяя многочисленные онлайн-культуры, которые наносят ущерб развивающимся странам [20]. Во-первых, развивающиеся страны должны стремиться укреплять свое чувство идентичности и принадлежности к собственной национальной культуре, повышать осведомленность о мерах национальной кибербезопасности и проявлять бдительность в отношении вторжения неприемлемых политических и культурных идеологий.  Одновременно они должны повышать привлекательность и влияние своей собственной культуры в киберпространстве.  Во-вторых, правоохранительные органы должны усилить ежедневный мониторинг онлайн-контента, важно защищать свои национальные ценности. Необходимо бороться с контентом, который атакует или дискредитирует правительство и нацию, cследует использовать Big Data для анализа и формирования общественного мнения. Это поможет предотвратить негативные настроения в киберпространстве и контролировать поведение в интернете, которое угрожает национальной безопасности и социальной стабильности. 3.2. Совершенствование государственных механизмов. Рекомендации исследователей сводятся к следующему. 1. В целях усовершенствования государственных механизмов управления сетевой безопасностью на уровне управления связями с общественностью правительство должно создать сообщество национальных стратегий кибербезопасности, чтобы вовлечь все слои общества в процесс обеспечения безопасности для достижения социального консенсуса по вопросам кибербезопасности. На административном уровне необходимо сформировать систему управления безопасностью, распределив обязанности между различными ведомствами, обеспечить их координацию и взаимодействие. 2. Укрепление защиты сетевой инфраструктуры, как основы для обеспечения безопасности в сети, предполагает приоритетное внимание со стороны государственных органов управления кибербезопасностью [21], обеспечить устойчивость к потенциальным рискам. 3. Усовершенствование сетевой системы оценки рисков и мониторинга для более эффективного выявления и реагирования на угрозы кибербезопасности[13]. Необходимо создание комплексной платформы для постоянного мониторинга и контроля кибербезопасности, что позволит усилить наблюдение за важными данными и обеспечить их конфиденциальность [22]. 3.3. Развитие национальных систем кибербезопасности. Как демонстрирует большинство опубликованных мнений, страны должны сотрудничать с международными организациями для создания сообществ с общей судьбой киберпространства, совершенствования международных правил и механизмов, создания справедливого и разумного порядка. Поэтому в процессе решения проблем международной кибербезопасности важно сосредоточиться на налаживании взаимовыгодного международного сотрудничества Руководствуясь принципом многосторонности, международное сообщество должно создать механизм сетевой платформы, где страны по всему миру смогут обсуждать, сотрудничать и обмениваться информацией, одновременно совершенствуя международные правила в киберпространстве [23]. Заключение В настоящее время проблема международного сетевого пространства становится все более актуальной. Отсутствие единых международных правил в киберпространстве и доминирование национальных законов создали неравномерное развитие системы управления международной безопасностью в этой сфере. Для того, чтобы не допустить монополии западных стран на управление кибербезопасностью, необходимо повысить вес и влияние Китая, России и других государств на международной арене киберпространства. Как считает большинство исследователей, необходимо наращивать инвестиции в новые информационные технологии и интернет-приложения, стимулировать появление оригинальных технологических инноваций и прорывов в области сетевых технологий нового поколения, а также внедрять современные стандарты защиты интернет-технологий. В то же время, в области международного права, при создании общих правил поведения в киберпространстве, необходимо следовать принципу многосторонности, чтобы преодолеть долгосрочную монополию отдельных государств на дискурсивную власть в сфере международного законодательства киберпространства. В современной ситуации, где единых международных норм и стандартов в области кибербезопасности не разработано, управление безопасностью в цифровом мире, вероятно, должно быть подчинено принципам «национального суверенитета» и приоритетам национальной безопасности каждой страны. Таким образом, предложенное исследование, анализируя современное состояние международной кибербезопасности, приходит к выводу, что для эффективного решения проблем управления кибербезопасностью государствам необходимо ускорить развитие цифровой культуры и правовой базы, противостоять проникновению чужеродных идеологий, уделить особое внимание созданию государственного киберуправления и активно реагировать на такие тенденции, как «кибергегемония», расширить формы и принципы международного киберсотрудничества.   [1] Center for Strategic and International Studies. [2] Конвенция о преступности в сфере компьютерной информации ETS № 185 (Будапешт, 23 ноября 2001 г.) // Информационно-правовой портал ГАРАНТ.РУ: [сайт]. URL: https://base.garant.ru/4089723/ (дата обращения: 21.02.2025). Проект Конвенции Организации Объединенных Наций о сотрудничестве в сфере противодействия информационной преступности // Официальный сайт МИД Российской Федерации: [сайт]. URL: https://mid.ru/ru/foreign_policy/un/1561374/ (дата обращения: 22.02.2025). Проект Концепции стратегии кибербезопасности Российской Федерации // Совет Федерации: [сайт]. URL: http://council.gov.ru/media/files/41d4b3dfbdb25cea8a73.pdf (дата обращения: 18.02.2025). Указ Президента РФ от 05.12.2016 № 646 «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации» // Собрании законодательства Российской Федерации от 12 декабря 2016 г. № 50 ст. 7074. Чжунхуажэньминьгунхэго ванлоаньцюань фа 中华人民共和国网络安全法 [Закон о кибербезопасности КНР] // Цюаньго жэньминь дайбяо дахуэй 全国人民代表大会 [Всекитайское собрание народных представителей]: [сатй]. URL: http://www.npc.gov.cn/zgrdw/npc/xinwen/2016-11/07/content_2001605.htm (дата обращения: 22.02.2025). [3] Global Cybersecurity Outlook 2025. 13.01.2025 // The World Economic Forum: [сайт]. URL: https://www.weforum.org/publications/global-cybersecurity-outlook-2025/ (дата обращения:09.03.2025). [4] Вэйжуань шуцзы фанюй баогао 2024 微软数字防御报告2024 [Отчет Microsoft о цифровой защите за 2024 год] [сайт]. URL: https://www.microsoft.com/zh-tw/security/security-insider/intelligence-reports/microsoft-digital-defense-report-2024 (дата обращения:09.03.2025). [5] По: 2024 Нянь Цюаньцю DDoS Гунцзи Тайши Фэньсибаогао 2024年全球DDoS攻击态势分析报告 [Отчет об анализе ситуации с глобальной DDoS-атакой в 2024 году] [сайт]. URL: https://www.vzkoo.com/document/20250610a2bce130e89a495d45693082.html (дата обращения: 09.03.2025). [6] Grossman, T., Kaminska, M., Shires, J., Smeets, M. The Cyber Dimensions of the Russia-Ukraine War. April 2023 // National Security Archive: [сайт]. URL: https://nsarchive.gwu.edu/sites/default/files/documents/2023-04-00_ECCRI_REPORT_The-Cyber-Dimensions-of-the-Russia-Ukraine-War.pdf (дата обращения: 09.03.2025). [7] DDoS-атаки по политическим причинам. Выступление Путина на ПМЭФ задержали на 2 часа. Пентест сайта. 20.06.2022 // «MaskSafe» - территория Кибербезопасности: [сайт]. URL: https://dzen.ru/a/YrA7pkZmzG2vRnez?ysclid=m7kstb4f79415421244 (дата обращения: 09.03.2025). [8] International Strategy for Cyberspace. Prosperity, Security, and Openness in a Networked World. May 2011 // The White House. President Barack Obama: [сайт]. URL: https://obamawhitehouse.archives.gov/sites/default/files/rss_viewer/internationalstrategy_cyberspace.pdf (дата обращения: 09.03.2025). [9] Чжун го вайцзяобу: «Синьсианьцюань гоцзи синвэйчжуньцзэ» (2015 Нянь 1 Юе Сюдинбэнь) 国外交部: «信息安全国际行为准则» (2015年1月修订本) [Министерство иностранных дел Китая: “Международный кодекс поведения в области информационной безопасности” (пересмотрен в январе 2015 года)]: [сайт]. URL: https://www.mfa.gov.cn/web/ziliao_674904/zcwj_674915/201109/P020211024558111904717.pdf (дата обращения: 09.03.2025). [10] NATO to up Security Links with Japan, South Korea, Australia, NZ. 10.48612/RG/RGW.28.2.11 327+004.056 security governance; concept of multilateralism; norms of behavior; cyberspace; international law; developing countries https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.11/ 11_-CHzhan-Tszinkay-144-161.pdf

RAR RUS 162-181 0000-0001-9303-4565 Institute of Archaeology and Ethnography Siberian Branch Russian Academy of Sciences Volkov Pavel volkov100@yandex.ru

Novosibirsk, Russia

The Technologies of the Stone Age and the Search for the Beginning of Human History Introduction. It is generally accepted that the progress in stone processing technology in the Paleolithic noted by archaeologists has always been an indirect reflection of the evolution of the intellectual abilities of our ancestors. Researchers associate the appearance of the first traces of human presence with the finds of the first tools or with the emergence of some innovations in the process of their production. There is no consensus in archeology on the difference between the results of the labor of the first men and the traces of work with stone by other primates. In this paper, criteria are proposed that allow us to identify signs of the use of special technologies in the manufacture of ancient tools, which are characteristic exclusively of humans, which made it possible to clearly determine the marker of the beginning of our history. Methods and materials. The main research methods are technological analysis of the production of stone tools in the Paleolithic era and trace analysis of human tools. Both methods are based on experimental and comparative studies of reference and archaeological collections of stone artifacts obtained as a result of excavations of Paleolithic sites in Africa and Eurasia. Results. The conducted analysis recorded the appearance of two unique phenomena in the history of ancient technologies. 1. The peculiarity of human technological thinking when working with stone was manifested not only in the ability to use a fairly wide range of technical methods of influencing the processed material, but also in the human ability to volume’s modeling (planning) the process of stone knapping. Traces of the implementation of two different approaches to splitting stone are clearly recorded in the experimental and technological analysis of ancient stone products of the Early Paleolithic era and can be used as an archaeological marker of the beginning of the genus Homo. 2. Studies of the development of ancient technologies recorded the time of appearance in the toolkit of our ancestors of the first non-utilitarian (not used in everyday work) tools, the purpose of which can be confidently interpreted as tools for performing cult actions that radically distinguish man from the primitive primates that lived synchronously with him. Discussion. A special phenomenon in the history of the Paleolithic was the traces of man's first irrational actions of stone knapping, not oriented towards the production of utilitarian tools, recorded as a result of technological research. The discovery and analysis of traces of such processes gives grounds for interpreting them as the performance of the first religious rites. Conclusion. The theses presented in this work about religiosity as the main property of man, distinguishing him from all other primates, are undoubtedly debatable, but the need to search for the most significant markers in the history of man's appearance in the world is always urgent. Введение Исследователи в таких областях знаний как общая биология, генетика, палеонтология, антропология и др., имеют огромный опыт изучения процесса эволюции человека и свои представления об особенностях его генезиса. Археология всегда стремилась и стремится к корреляции своих наблюдений с данными, получаемыми из такого рода источников. Вместе с тем, накопив достаточно большую базу необходимых данных о материальной культуре людей эпохи палеолита, археология способна в настоящее время составить и самостоятельный очерк нашей истории. Начало истории рода Homo исследователи определяют по-разному. Сторонники версии о наибольшей продолжительной истории человека относят первые следы его появления ко времени около 1 млн. л.н. и даже более. Таковых энтузиастов сейчас абсолютное большинство и дискуссия в их рядах идёт только о деталях. Однако не совсем забыто и предположение о появлении человека только в эпоху неолита [1]. Широко распространено представление о первых «анатомически современных людях», как творцов материальной культурой периода среднего палеолита [2]. Взяв за основу версию о крайне продолжительной истории Homo, попробуем рассмотреть временную последовательность эволюции древнейших технологий обработки камня; отметим наиболее значимые открытия в таких областях знаний как физика расщепления изотропных тел, свойства сопротивления материалов при их обработке и прочих знаний элементарной механики, необходимых при производстве орудий в эпоху палеолита. Всё это, несомненно, окажется полезным для понимания человека в различные периоды его истории. Целью настоящей работы является попытка выделить серию эпизодов, которые можно интерпретировать как ключевые при изучении адаптивных способностей человека к условиям изменяющейся среды и способные дополнить уже сложившуюся периодизацию истории эволюции палеолитических технологий. Методы и материалы Основной метод анализа материалов в настоящей работе – технологический и функциональный анализ орудий труда из камня эпохи палеолита. Оба метода базируются на экспериментальных и сравнительных исследованиях эталонных и археологических коллекций артефактов по методикам, изложенных в публикациях С.А. Семенова [3], Г.Ф. Коробковой [4], Лоуренса Кили [5] и ряде работ автора настоящей публикации [6; 7]. Материалы для исследований получены из публикаций результатов археологических раскопок последних десятилетий на палеолитических местонахождениях в Африке и Евразии. Микроскопическому анализу были подвергнуты артефакты из археологических коллекций, собранных на территориях РФ (в основном: Приморье, бассейн р. Амур, Байкальский регион, Алтай, бассейна р. Дон), Монголии (Монгольский Алтай), Израиля (долина р. Иордан), Франции (территории Парижского бассейна, провинции Дордонь, Перигор). Сырьё, использованное для проведения экспериментальных технологических и трасологических исследований, было получено с местонахождений близ палеолитических памятников Дальнего Востока, Центральной Азии, Кавказа, Востока и Севера Европы, Ближнего Востока. Предшествующие авторские публикации касались различных аспектов рассматриваемой в данной работе темы: функциональному анализу кремниевых микроножей Селемджинской позднепалеолитической [8] и Громатухинской неолитической [9] культуры. О результатах экспериментально-технологического и трасологического анализа леваллуазского расщепления сообщалось на конференции [10], публиковалось в академической печати [11]. Особенности технологии галечного расщепления рассматривались как в кратких публикациях [12], так и в обобщающей монографии по экспериментальной археологии [13]. В настоящей публикации все ранее изложенные тезисы собраны воедино для предлагаемой формулировки технологического критерия отличий следов работы с камнем человека, от последствий раскалывания камня прочими приматами, обоснованию гипотезы о предполагаемой религиозной активности человека в самой глубокой древности. Принятие совокупности таковых признаков начала рода Homo позволит заметно скорректировать выделяемые археологами этапы эпохи палеолита. Результаты и обсуждение Первые орудия Наиболее примитивным и, предположительно, древнейшим способом производства орудий исследователям палеолита представляется примерно так: каменное сырьё (преимущественно, речная галька) подвергалось почти хаотичному «ударному воздействию» до тех пор, пока оно не приобретало форму, достаточно похожую на желаемое орудие (рис.1). Таковы орудия «олдувайской археологической культуры», период существования которой определяется археологами по-разному – чаще всего интервалом от 1,5–2 млн. до 500 тыс. л.н. В это время орудие воспринималось его изготовителем как «одноразовый» инструмент, создававшийся только в каждой конкретной операции с обрабатываемым материалом (мясо, кость, дерево и т.п.). Для работы на следующий день, например, Homo habilis своё орудие не хранит. Изготовил – использовал – выбросил. Технология производства таких изделий сравнительно проста, не требует особых физических данных или качественно иной структуры мозга, чем она была у ранних австралопитеков. Рис. 1. Орудия эпохи олдувая, по: [14]. Fig. 1. Tools of the Oldowan period, according to: [14]. Появление массивных двусторонне обработанных (преимущественно рубящих) орудий («бифасов», «кливеров» и т. п.) характерно для эпохи «ашельской археологической культуры». Время её существования приблизительно определяется периодом более от 1 млн. до 150 тыс. л. н. По мнению практически всех археологов, используемый в это время каменный инструментарий свидетельствует о появлении на планете особо способных «производящих существ» [15, с. 145–147]. Галечные орудия олдувая и ашельские бифасы имеют принципиально различное происхождение. Эти изделия «родились» в результате абсолютно несходного «отношения» к труду, в итоге несопоставимых планов их изготовления и реализации абсолютно несхожих предварительных технологических «задумок», в рамках иного мышления при планировании действий с камнем и радикально иной технологии, нежели олдувайские изделия. В ашеле «…каждая форма орудия представлена в наборе большим числом стандартизированных экземпляров. Изготовители этих более совершенных орудий, несомненно, уже обладали языком и мышлением. Резкий контраст между этими орудиями и орудиями, представляющими самую раннюю стадию эволюции каменной индустрии, свидетельствует о том, что у изготовителей последних отсутствовало высокое развитие умственных способностей и, соответственно, язык» [15, с. 146]. «Последние», как следует из контекста – это изготовители олдувайских изделий. В технологии производства олдувая «отсутствуют правила действий, которые предопределяли бы форму орудий» [15, с. 146]. Ашель характеризуется определённой стандартизацией продукции из камня. Знаменитый археолог Гордон Чайлд пишет: «Стандартизованное орудие есть само по себе ископаемая концепция… Воспроизвести образец – значит знать его, а это знание сохраняется и передаётся обществом» [16, с. 30]. Это очень важное замечание. Изготовители олдувайских инструментов могли знать определённый набор технических приёмов. Но при работе с камнем их действия обычно выражались в интуитивном поиске-переборе того, что может иногда «сработать» для достижения цели. В то же время человек несравнимо глубже понимал суть и значение спектра возможностей реализации технических приёмов, то есть только он владел технологией как таковой. Только человек способен построить логически последовательную цепочку действий, которая всякий раз становилась оптимальной для достижения каждой из конкретных целей. Перечисленные признаки отличий труда человека и, условно говоря, палеообезьяны, конечно, значительны, но всё же отмеченная грань, отделяющая наших предков от «умелых» обезьян, «на словах» выглядит довольно расплывчато. Вполне можно предположить, что со временем указанные различия, пока ещё не известными нам путями, были преодолены, но, как показал опыт специальных исследований, в технологическом мышлении человека и палеообезьяны было ещё одно очень важное, радикальное отличие. Речь идёт об особенностях пространственного восприятия. Реконструкция последовательности действий и определение направленности наносимых на сырьевой блок ударов позволяет утверждать, что оператор эпохи олдувая воспринимал сырьевой блок как предмет от которого можно отделять его части путём плоскостного стёсывания. Как, например, срезается ножом «лишняя» часть картофелины (рис. 2 а). Рис. 2. Схемы образования трещины при расщеплении камня в представлении «умелых палеообезьян» (a) и человека (b), по: [17]. Fig. 2. Schemes of crack formation during splitting of stone as imagined by “skillful paleoapes” (a) and humans (b), according to: [17]. В реальности формирование расщепляющей камень трещины происходит иначе, как результат характерного распространения ударной волны внутри камня (рис. 2 b). И более того, при изготовлении сравнительно более сложных изделий, чем чоппер, необходимо понимание, что формировании скалывающей трещины будет зависеть ещё и от результатов отражения ударной волны от краёв заготовки, от имеющихся природных трещин в сырье, от естественных посторонних, инородных по структуре, включений и т.д. и т.п. Упрощенно говоря: технологическое мышление «способной обезьяны» подчёркнуто плоскостное; технологическое мышление человека всегда объёмно. В первом случае оператор мыслит исключительно в категориях геометрии, второй – знаком ещё и со стереометрией. Для человека расщепление камня есть «управление» не плоскостью, но объёмным конусом образующейся в камне трещины. Следы реализации двух данных подходов к расщеплению камня всегда отчётливо фиксируются при экспериментально-технологическом анализе древних каменных изделий. Практика показывает, что для раскалывания камня «плоскостного воображения» может быть и вполне достаточно. То есть, в принципе, без таких «премудростей» изготовить чоппер или чоппинг, типичные изделия олдувайской культуры, вполне возможно. Особенность мышления человека проявляется в его способности просчитывать возможные последовательности формоизменений обрабатываемого сырья, в использовании достаточно широкой совокупности технических приёмов воздействия на обрабатываемый материал. Только человек обладает способностью эффективно планировать процесс производства каменного инструментария и гибко адаптировать его практическую реализацию. От палеолита раннего до позднего В Восточной Африке галечная культура олдувая является самой древней и имеет очень долгую историю. Самые ранние находки датируют временем, как правило, не менее 1 млн. л.н. Орудия олдувая обычно относительно небольшого размера – это расколотые гальки и орудия из разнообразных, полученных при их расщеплении, мелких отщепов. Находки артефактов ашельской культуры совершенно иного типа. Хотя орудия раннего ашеля ещё сравнительно редко доведены до совершенных форм [18, с. 73–76], от олдувайских изделий они заметно отличаются. И что для нас особенно интересно – «самой отличительной особенностью… коллекции ашельских орудий, – пишет крупнейший знаток палеолита Африки, Дж.Д. Кларк, – является её неожиданное появление среди общей массы материала…» [18, с. 76–77]. Более того – «в Восточной Африке ашель не является продолжением олдувайской культуры» [18, с. 77]. Орудия ашельской культуры появляются в истории как бы внезапно, без каких-либо предпосылок. Причём следы их технологического генезиса отсутствуют именно в Восточной Африке, т. е. там, где их логичнее всего было бы наблюдать. Дж. Д. Кларк отмечает: «Ашельские стоянки, относящиеся к концу среднего плейстоцена, дают большее разнообразие ретушированных орудий и показывают заметное усовершенствование техники их обработки. При производстве рубил и кливеров теперь применяется так называемая техника „мягкого“ удара (при которой вместо каменного отбойника, используется отбойник из особых пород дерева, кости или оленьего рога). В результате откалываемые отщепы оказываются длиннее и тоньше, и получаемое в конечном счёте орудие обладает правильными формами. На это затрачивалось гораздо больше труда и умения, чем требовалось для изготовления простейших изделий» [18, с. 85]. Особенности ашеля проявляются не только в сравнительно прогрессивной технологии. По убеждению исследователя бифасы ашеля «представляют собой первое свидетельство появления у человека эстетического чувства, и, хотя общая для этих орудий форма не постоянна, они являются первыми в истории человека изделиями, „соответствующими стандартам“ и изготовленными по установленным образцам» [18, с. 86]. Это означает, что в ашельский период человек не испытывал тотальной зависимости от природных форм сырьевых заготовок (колол не только гальку), мыслил и принимал технологические решения уверенно, без особой оглядки на условия, диктуемые окружающей средой. Носители ашельской культуры заселили Африку и Евразию достаточно быстро. Несмотря на различия в климате и вероятные особенности в хозяйственной деятельности, специфики сырьевых источников особой региональной специфики в изготовлении характерных для эпохи орудий не проявилось. Ашель столь неординарен, что, как мы видим, сравнивать его с олдуваем можно только ради поиска новых и новых различий. Солидарны в оценках необычности ашельских орудий и специалисты экспериментально-технологических исследований. А.Е. Матюхин, изучая орудия раннего палеолита, пишет, что «самое существенное отличие бифасов от галечных орудий заключается в увеличении у первых зоны обработки, сложности и разнообразия технологии изготовления, протяжённости рабочих лезвий, усложнении роли отделки при выделении основных и вспомогательных элементов и т. д. Уже ранние ашельские материалы свидетельствуют о явной способности палеолитических людей мысленно моделировать некоторые формы бифасов, способы, варианты и приёмы их изготовления» [19, с. 165]. Бифасы ашельской культуры — изделия, как отмечал В.М. Ранов, «от которых трудно оторвать глаза. Одни поражают своей совершенной формой, целесообразной и красивой обработкой, размерами или тонкостью сечения, другие интересны тщательной ретушью, изящно охватывающей всю поверхность изделия. Наверное, нет более красивого и, я бы сказал, волнующего орудия каменного века, чем бифас или, как его ещё называют, ручное рубило» [20, с. 47]. Об артефактах олдувая такого не скажешь. «Типичная олдувайская индустрия была продуктом животной, условно-рефлекторной производственной деятельности. Она была творением не людей…» [15, с. 148]. Для изготовления всех этих колотых галек или орудий из корявых отщепов, для всех этих мелких, характерных для доашельского периода изделий, человеческого интеллекта явно не требовалось. Орудия ашельской культуры имеют яркие, высокие эстетические и технологические характеристики. Их производство требует развитого технологического мышления, большого количества знаний, опыта, возможностей этот опыт накапливать, фиксировать и передавать. На основе данных, полученных в результате экспериментально-технологических исследований древнейшего каменного инструментария, можно уверенно сказать, что генетической взаимосвязи между следами «олдувая» и культурой «ашеля» не существует. Ашельская культура уникальна, возникает внезапно, без фиксируемых археологическими методами «корней». Рис. 3. Орудия чернополосых капуцинов (а), по: [23] и орудия неизвестных существ «в олдувайском стиле» (b) датированные 3 млн. л.н., по: [21]. Fig. 3. Tools of black-banded capuchins (a), according to: [23] and tools of unknown creatures "in the Oldowan style" (b) dated to 3 million years ago, according to: [21]. Говорить что-либо о «культуре» олдувая, как о первых следах человека, после ряда публикаций начала XXI века [14; 21; 22; 23], становится уже несерьёзно (рис. 3). Сравнительный анализ древнейших технологий позволяет говорить об «ашельском феномене». Появление первых следов ашеля, несомненно, является знаковым началом нового этапа в истории технологии обработки камня в палеолите. Для понимания феномена ряда артефактов из ашельского инструментария необходимо сделать небольшое отступление и рассмотреть изделия значительно более позднего времени. Функциональный анализ несколько необычных изделий позднего палеолита поможет нам заметить их удивительное сходство с назначением некоторых ашельских артефактов. При изучении находок позднего палеолита Дальнего Востока России [8; 9] была отмечена необычайная выразительность форм некоторых каменных орудий. Практически каждый функциональный тип инструментов отличался, причём иногда достаточно разительно, своим внешним видом. Нож, например, для разделки мяса отличался своей формой от ножа для обработки рыбы и уж никак не походил на нож для строгания дерева или рога; скребок для обработки шкур крупных животных, радикально отличался от инструмента для работы со шкурами сравнительно небольшими. Как показали эксперименты, форма каждого из типов орудий, в то время, оптимально подходила для выполнения специализированной работы. Более того, древние мастера с большим вниманием относились и к материалу, из которого они изготавливали свои инструменты. Использовался не просто камень, удобный для расщепления и производства изделия – особое внимание уделялось ещё и таким его свойствам, которые должны были проявиться уже после изготовления из него орудия. Учитывались особенности взаимодействия инструмента и того сырья, которое им придётся обрабатывать. Вместе с тем, экспериментально-трасологический анализ инструментария ранненеолитических памятников региона выявил ряд его странностей. В сериях функционально однотипных орудий отмечены изделия, выполненные из халцедона, материала крайне «неудобного» при расщеплении и, часто, настольно неэффективных в работе, что прямое утилитарное назначение подобных изделий представилось маловероятным. Существование подчёркнуто «красивых» изделий в инструментарии можно было бы объяснить всегда присущим человеку стремлением к прекрасному, но более вероятным представляется их предназначение для выполнения функций, связанных с некой иррациональной деятельностью. К таковой можно отнести действия, продиктованные особым – религиозным чувством. Красота орудия в таких случаях была явно важнее его не столь высоких «рабочих» характеристик. Отсюда вполне объяснимо и обращение к ярким, внешне эффектным материалам – полосчатый жёлтый агат, кровавых цветов сард или, напоминающий жилистое мясо, сердолик. Если за обычным завтраком человек мог с успехом пользоваться тривиальным «столовым ножом» из обычного отщепа, то для совершения аналогичного, но уже ритуального действия требовался, конечно же, неординарный инструмент. Лавролистный нож из камня необычного, яркого цвета вполне мог быть тем самым ритуальным орудием, которое требовалось человеку при участии в культовых трапезах. Как показывает опыт, орудие, которое мы можем сравнительно уверенно определить как сакральное, должно: иметь легко отличимую от обычного утилитарного инструмента форму или быть изготовленным из неординарного материала; быть узкоспециализированным (не использоваться в иных, обычных, профанных, работах); иметь следы использования в действиях, которые могут быть интерпретированы как культовые (ритуальные, обрядовые, символические, сакральные). Для периода раннего неолита всё упомянутое выше звучит более или менее естественно. Если к уже известному набору «традиционно сакральных артефактов» в виде фигурок птиц, людей, животных и т. п. добавятся ещё и «сакральные орудия», то в археологии сенсации это не вызовет, а в нашем представлении о жизни человека и в финале древнекаменного века ничего особо не изменит. Но есть ли что-нибудь подобное среди более ранних материалов палеолита? О функциях бифасиальных орудий эпохи ашеля Подавляющее большинство ашельских инструментов не имели отчётливо выраженных форм – в качестве функционально универсальных орудий обычно употреблялись слабо обработанные или вовсе неподправленные отщепы, или сколы (рис. 4 a). В тоже время, периодически, носители ашельской культуры, из сырья всегда наивысшего качества, создавали орудия, заметно отличавшиеся от привычного в те времена инструментария и по форме, и по своему назначению. В период развитого ашеля эти изделия были уже столь совершенны, что дальнейшая история технологий, пожалуй, не знает примеров достижения столь выдающихся успехов в ударной обработке камня (рис. 4 b). Важной особенностью «ашельских бифасов» была их исключительная специализация. В.Е. Щелинский, при исследовании ашельских бифасов приходит к очень важному экспертному заключению: все интересующие нас орудия представлены «мясными разделочными ножами для длительного пользования». Роль этих тщательно отделанных, морфологически ярко выделяющихся из общего набора более примитивных орудий ещё и «как бы оттенена тем, что на стоянках, начиная с олдувайской эпохи, они встречаются с массой простых, недифференцированных в функциональном отношении орудий» [24. С. 35] и, пожалуй, наиболее важной особенностью этих орудий является их функциональная специализация — «разделка туш животных» (очевидно, столь же неординарных). Нетрудно заметить, что «ашельские бифасиальные орудия» обладают практически всеми признаками, которые можно считать обязательными для характеристики сакральных изделий. Если предположить, что для совершения первых в истории жертвоприношений человеку реально необходим только один инструмент – жертвенный нож, то этим орудием вполне могли быть древнейшие бифасы, явно находящиеся вне ряда обычных, бытовых, повседневно используемых предметов.   Рис. 4. Орудия ашельской культуры (a); ашельский бифас (b); пренуклеус, нуклеус и финальный отщеп в процессе леваллуа (c); абрис типичных черепаховидных снятий леваллуа из экспозиции Музея доистории (Лез-Эзи-де-Тайак-Сирёй, Франция) (d); мустьерские снятия из IХ слоя пещеры Табун (e), по: [25; 26] Fig. 4. Tools of the Acheulean culture (a); Acheulean biface (b); pre-core, core and final flake in the Levallois process (c); outline of typical Levallois turtle-shaped removals from the exposition of the Museum of Prehistory (Les Eyzies-de-Tayac-Sireuil, France) (d); Mousterian removals from layer IX of Tabun Cave (e), according to: [25; 26] Появление бифасиальных изделий в инструментарии человека вполне можно считать своеобразным маркером этапа эволюции в истории производства орудий из камня в эпоху палеолита. Орудия в эпоху мустье Средний палеолит часто ассоциируется с таким понятием как «мустье», культурно-технологическим комплексом и соответствующей ему эпохой. На основе внешних различий и наблюдаемых особенностей в технологии работы с камнем в археологической литературе распространены, например, такие дефиниции, как «типичное мустье», «мустье с ашельской традицией», «зубчатое мустье», «шарантское мустье» [27, с. 182–184] и др. Вариаций «мустье» выделяется довольно много и их появление зависит ещё и от того, как тот или иной исследователь понимает термин «археологическая культура». Однако в целом для историка древних технологий, более естественным является понимание начала мустьерской эпохи с того момента, когда человек стал более экономно использовать каменное сырьё. В раннем палеолите для изготовления каждого каменного орудия человек использовал отдельный цельный блок породы, что было довольно расточительно. Раскалывающие камень люди догадались, что с одного, заранее подготовленного пренуклеуса, можно скалывать несколько стандартных заготовок в виде крупных отщепов или пластин и уже именно из них делать необходимые инструменты, что очень рационально. Особенность эпохи среднего палеолита – распространение такого явления, как «леваллуа». Действия человека с камнем в этом процессе представляются весьма неоднозначными. С термином «леваллуа» в археологической литературе, сразу после обнаружения этого явления, появилось много неясностей. Часто под ним понимается особая техника расщепления камня. При попытке дать этой технике определение большинство исследователей остановилось в своём поиске на формулировке, пожалуй, самого авторитетного специалиста в морфологии каменных артефактов Франсуа Борда: «Отщеп леваллуа – это отщеп, форма которого предопределена тщательной подготовкой нуклеуса перед снятием этого отщепа» [28, с. 14]. Предложенное Ф. Бордом определение стало почти классическим, но никого не удовлетворило. Дело в том, что перед снятием любого отщепа происходит «подготовка нуклеуса» и делается это всегда по возможности «тщательно». Формулировка «по Борду» получилась слишком расплывчатой, абстрактной. На осмысление того, что же такое «леваллуа», у археологов ушло более столетия. Наиболее полный обзор дискуссий на эту тему можно найти в статьях и в монографической работе П.Е. Нехорошева [29], где после очень детального рассмотрения всех существующих, а также вышедших из оборота толкований, автор приходит к заключению, что «леваллуа – это ряд различных технологий расщепления камня, применявшихся при плоскостном, протопризматическом расщеплении и нижне-среднепалеолитической технике скола, состоявших из совокупности технических приёмов, употреблявшихся в определённой последовательности, направленных на получение симметричных уплощённых и прямо профильных сколов с ровным режущим краем максимальной протяжённости и примерно одинаковым, или плавно меняющимся углом заострения краёв» [29, с. 36]. Принять такую формулировку безоговорочно тоже трудно — большинство археологов свои представления о леваллуа вырабатывали не на основе необходимого экспериментально-технологического анализа этого явления, а лишь на сумме своих суждений о форме этих артефактов. Экспериментальные исследования показали, что способ получения «отщепов леваллуа» сложен и многократно описан. Сначала древний мастер готовил пренуклеус, по возможности, правильной дисковидной формы. Одна сторона пренуклеуса должна быть уплощённой, противоположная – слегка выпуклой. На втором этапе расщепления, на верхнем крае дисковидного изделия оформлялась ударная площадка по форме напоминающая головной убор французского жандарма («chapeau de gendarme»). Важная особенность этой площадки в том, что на её поверхность предполагалось нанести только один удар, причём в определённую точку. Чтобы исключить промах, это место делалось немного выступающим на рельефе ударной площадки. Миллиметровое смещение точки нанесения удара в сторону от оптимальной делало весь процесс леваллуа невозможным. Скалывание или не происходило, или разрушался пренуклеус. После подготовки начиналось самое главное: выверенным по массе отбойником, в определённую точку на площадке пренуклеуса, под очень точно рассчитанным углом к его длинной оси, в направлении к его основанию, движением, сориентированным параллельно его боковым сторонам, наносился удар, скалывающий относительно массивный «черепаховидный отщеп». На этом процесс леваллуа завершался. Нуклеус выбрасывался. Отщеп – тоже. Это – первая странность. Несмотря на всю тщательность подготовки дисковидного пренуклеуса и опыт в исполнении скалывающего удара, результат расщепления всегда оставался абсолютно непредсказуемым – очертания отлетевшего отщепа могли иметь самую различную форму. Процесс леваллуа – процесс не только сложный, но и «дорогостоящий». Расход сырья огромный – более 90% объёма сырьевой заготовки. Результат ничтожный – всего один отщеп. Всё это, в нашем понимании, далеко от рационального. Технология среднего палеолита предполагает расщепление камня, ориентированное на получение нескольких снятий с нуклеуса. Полученные мустьерские заготовки могут иметь подпрямоугольные, подтреугольные, пластинчатые или любые иные относительно симметричные формы. Все они достаточно удобны для подправки и легко превращаются в потребный человеку инструментарий. Сколы леваллуа могут быть округлы, подовальны в плане, но они всегда отчётливо «черепаховидные» [30, с. 24]. Все иные формы нуклеусов и основных сколов с них – есть результаты подобных, но иных действий человека с камнем в эпоху мустье. Леваллуа и мустье… – приёмы схожи; цели – нет. Леваллуа – феномен вне рамок разнообразных культур мустьерской эпохи и использовавшихся в то время техник расщепления камня. В.Е. Щелинский отмечает, что «скалывание леваллуазского отщепа было лишь завершающей операцией, которой предшествовал ряд других, предварительных операций. Именно поэтому конкретные трудовые акты, слагающие леваллуазскую технику, имели динамичный характер, а изготовляемые сколы отличались нестандартностью формы» [24, с. 85]. Иначе говоря, трудов на получение снятия леваллуа всегда требовалось много, а результат всегда оставался непредсказуемым. Вожделенный черепаховидный скол в результате процесса может получится, а может – и нет. Более того, форма скола леваллуа вообще непредсказуема. Это очень важное обстоятельство. Таким образом, в истории палеолита мы впервые встречаем осознанное отношение к действию как к особому, полностью самодостаточному процессу с заранее непредсказуемым формальным результатом. Это – очень важный момент. Осознанная нерациональность действий человека и его участие в процессе леваллуа на протяжении сотен тысяч лет не могут быть случайными. Удивительно, но такого рода парадокс остаётся незамеченным в современной археологии. Происходит это, как мне кажется, вследствие существования своеобразного порога восприятия – мы привыкли думать в рамках явно устаревающей парадигмы: «в материальной культуре всё должно быть утилитарно». Рассмотрим леваллуа более детально. Процесс леваллуа Основная техническая сложность леваллуазского расщепления состояла, конечно, в подготовке пренуклеуса. Следовало сделать так, чтобы края финального леваллуазского снятия были относительно равноконечными. Любое нарушение пропорций пренуклеуса перед заключительным снятием ведёт к утрате симметричности финального скола (рис. 4 с). Процесс леваллуа требует от мастера высочайшей квалификации. Но и этого недостаточно. Тут нужна ещё и удача. Возникает вполне естественный вопрос: какое практическое преимущество имел отщеп, скалываемый с этого нуклеуса, при всех трудностях его изготовления и не всегда правильной форме, перед обыкновенными качественными отщепами, полученными различными другими приёмами расщепления камня? Эксперименты показали, что использование черепаховидного леваллуазского снятия в качестве рабочего инструмента без его специального ретуширования, без дополнительной, часто формообразующей подработки, практически невозможно. Использованию отщепа леваллуа в качестве ножа мешают выступы шипов, образовавшиеся от рёбер пренуклеуса. Они же затрудняют использование отщепа как инструмента для обработки шкур. О применении сколов такого типа при работе с деревом, рогом или костью вообще речь не заходит. Можно уверенно утверждать, что отщеп леваллуа не только не мог считаться «готовым к употреблению» орудием, но и в качестве заготовки будущего инструмента не обладал преимуществами перед отходами расщепления, образовавшимися при подготовке пренуклеуса, равно как и перед обычными серийными снятиями эпохи среднего палеолита (рис. 4 d,е). Не подтвердил гипотезу об утилитарности отщепов с пренуклеусов леваллуа и специальный экспериментально-трасологический анализ. Следы износа, которые могли бы свидетельствовать о применении в древности этих снятий в качестве орудий, специалисты находят столь редко, что можно сказать прямо: черепаховидные отщепы в качестве орудий обычно не использовались. С рациональной точки зрения получается какой-то нонсенс: процесс трудоёмок, продукт – бесполезен. Впечатление таково, что процесс леваллуа более напоминает какую-то сложную игру, чем производство орудия. Похоже, что решение «загадки леваллуа» из области поиска рационального объяснения, явно ускользает. Отщеп леваллуа, как представляется, должен только зафиксировать финал процесса, цель которого не утилитарна. Иначе говоря, в феномене леваллуа запечатлено особое действие. Последнее снятие важно, как таковое, но оно не есть то «единственное», ради чего затевалась эта многоэтапная и технически многосложная работа с камнем. Здесь вероятны совсем другие причины наблюдаемого процесса. Мартин Хайдеггер, наиболее логичный и последовательный атеист ХХ века, в своей классической работе [31, с. 177], пишет о неспособности своей блистательной логики познать Сущее без внесения в философскую систему опыта «из метафизики». Похоже, что не обойтись без этого и в археологии. Позволю себе напомнить, что совершение религиозного культа не всегда предполагает наличие и необходимость использования каких-либо специальных предметов. Если в процессе леваллуа попытаться увидеть ритуал, то это позволит нам получить объяснение целому ряду «недоразумений». Станет объяснима относительная редкость черепаховидных снятий в археологических коллекциях и вместе с тем достаточно широкая их географическая распространённость в масштабах ойкумены. Доступным для понимания станет неутилитарность снятий леваллуа и значительная сложность процесса. Если предположение о символическом характере процесса леваллуа верно, то его появление в нашей истории приобретает огромное значение. Особенно важным моментом является здесь даже не факт достаточно раннего проявления «религиозности» человека – наиболее значимым является понимание леваллуа как начала эпохи, когда сакральной перестаёт быть исключительно вещь. Иначе говоря, леваллуа вполне логично понимать, как явление, знаменующее в человеческой истории начало этапа, когда в статус сакрального был возведён процесс. Ряд вопросов без ответа остался. Почему, например, большинство палеолитических орудий изготовлено из обычных серийно получаемых заготовок, или даже случайных снятий, но никак не из финальных леваллуазских отщепов? Почему для процесса леваллуа избиралось, как правило, самое лучшее сырьё? Ответы на подобные вопросы становятся очевидными. С хронологией леваллуа тоже не всё просто. Как это ни удивительно, но леваллуа древнее эпохи мустье. Между временем появления леваллуа и началом среднего палеолита лежит хронологическая дистанция в сотни тысяч лет. Следы расщепления леваллуа археологи обнаруживают ещё в эпохе ашеля, то есть в самом раннем палеолите, почти в самом начале нашей истории [32, р. 554; 33, с. 744; 34, с. 32]. Местами следы леваллуа прослеживаются даже в позднем палеолите, а на территории современных Египта, Ливана и на Дальнем Востоке леваллуа «доживает» до неолита [25, с. 355; 35, с. 137; 36], когда появляются первые признаки совершения людьми ритуальных действий, заметные даже «невооружённым» взглядом скептически настроенных археологов (красящая охра в могилах или цветы на телах погребённых, странные «нежилые постройки» и «предметы культа» в виде непонятных нам поделок из камня, кости и рога). Появляется то, что мы называем «искусством позднего палеолита», которое вполне можно с 10.48612/RG/RGW.28.2.12 903-01+930.1+679.8+212 technologies; stages of evolution; stone age; apes; man; thinking https://russiaglobal.spbstu.ru/article/2025.32.12/ 12_-Volkov-P_V_-162-181.pdf