Введение

Крупный промышленно развитый город европейской страны начала XX в. мог как привлекать, так и отталкивать. С одной стороны, это был центр концентрации финансовых ресурсов и пространство возможностей для самореализации. С другой – наглядная иллюстрация социальных контрастов и экологических последствий индустриализации, делавших жизнь в нем не только некомфортной, но и нездоровой. Не удивительно поэтому развитие антиурбанистических настроений, затронувших в том числе и пореформенную Российскую империю [1, с. 206], которые во многом предопределили внимание к загородной жизни и экскурсиям, дачному отдыху. Послереволюционная эпоха принципиально не изменила ситуацию, но не могла не добавить новых факторов, определяющих ее развитие, учитывая властные представления о желательных направлениях социальных, экономических и культурных трансформаций. Целью настоящей статьи является раскрытие образа раннесоветского пригорода как места бегства, укрытия, спасения. Для этого была выявлена совокупность причин и особенностей подобного его восприятия представителями различных слоев населения.

Методы и источники

При проведении исследования применялись как общенаучные методы (логический, исторический, анализа, а также метод описания), так и специально-исторические. В частности, историко-сравнительный метод позволил выявить общее и повторяющееся в развитии культуры загородного отдыха на различных этапах рассматриваемого периода. Социокультурный подход применялся для изучения повседневных практик как части новой политической культуры и пространства и помог понять, как через них распространялись определенные ценности и нормы.

Выбранная проблематика предопределила обращение к методам, характерным для истории повседневности как составляющей антропологически ориентированной истории с ее акцентом «на поступках и страданиях тех, кого обычно называют “маленькими, простыми, рядовыми людьми”», изучении «душевных переживаний, воспоминаний, любви и ненависти, тревог и надежд на будущее» [2, с. 77]. Обращение к новой культурной истории позволило обратиться к символическому изображению и интерпретациям за счет расширения проблемного поля исследования. Методологические ориентиры работы также связаны с социально­философской теорией практик (П. Бурдье, Н. Элиас и др.), проблематизирующей идею фонового знания и его проявления в нерефлексивных рутинных повседневных взаимодействиях.

При подготовке исследования было проведено обращение к широкому спектру источников, включающих в себя архивные материалы делопроизводственного характера (нормативные и отчетные документы, протоколы, переписка государственных учреждений и общественных организаций), данные периодической печати, публицистику. Максимально привлекались эго-документы и художественная литература, которые дают массу образных свидетельств и конкретных бытовых деталей повседневного существования людей [3, с. 16].

Результаты

В предреволюционный период мощным стимулом к развитию загородных поездок и дачной культуры послужило активное распространение представлений о гигиене, важности свежего воздуха, полноценного отдыха, правильного питания, физических упражнений, профилактики нервных заболеваний [4, с. 74–110, 190–192]. В советское время эти взгляды власть стремилась распространить среди трудящихся: «Для нашего организма необходим чистый, определенного состава воздух так же, как доброкачественная пища и вода. Но широкие массы не знают, насколько важен для нас чистый воздух и какую огромную роль он играет в питании нашего организма» [5, с. 3]. В зимнее, но особенно в летнее время загородные вылазки становились одной из самых желательных форм культурно-просветительской работы [6, л. 2]. Примеры приглашалось искать непосредственно в биографии В. И. Ленина, любившего долгие велосипедные и пешие прогулки, в том числе и поездки на выходных ins Grüne (за город, на лоно природы) [7]. В данном случае стремление власти к оздоровлению населения вполне совпадало с желаниями трудящихся горожан – главных объектов этой политики. Как было сказано во вступлении к путеводителю по Сестрорецку 1927 г., «с наступлением весны, с началом теплых и ясных дней, каждого горожанина невольно тянет за-город на лоно природы» [8, с. 3]. То есть такая форма отдыха была вполне востребована и не нуждалась в серьезных усилиях для ее интеграции в повседневность. Проблемой скорее являлось отсутствие достаточного числа финансовых и человеческих ресурсов для качественного обеспечения этих мероприятий.

Кроме стремления к свежему воздуху поездки могли быть продиктованы желанием насладиться тишиной. Последнее было более чем актуально, учитывая шум на рабочем месте, гудки заводов, крики извозчиков, торговцев и пр. Помимо этого, таким отдыхом как купание, катание на лодках, ловля рыбы, езда на велосипеде, спортивные игры и т. п. намного легче насладиться на природе, а не в окружении улиц и многоэтажных домов.

Вторым фактором, повлиявшим на стремительное покорение загородного пространства, стал рост его транспортной доступности благодаря строительству железных дорог. Это также существенно способствовало демократизации отдыха. В раннесоветский период поезда, а в ряде случаев и электрички, достаточно успешно продолжали справляться с этой задачей. Конечно, в источниках можно встретить претензии к качеству вагонов, переполненности вокзалов, высокой стоимости билетов, однако железнодорожное сообщение позволяло не только относительно недорого доехать в пригород, но даже жить в нем, ежедневно добираясь на работу в Ленинград. Например, в 1930 г. до Детского Села обратный билет (туда и обратно) стоил 70 коп., а поезд шел 40 мин. [9, с. 5]. Кроме этого, при должных усилиях и ресурсах, организациям удавалось добиться льготных или бесплатных билетов, заказывать специальные поезда, что дополнительно привлекало отдыхающих.

Примерно со второй половины 1930-х гг. Ленинград в летний сезон был связан с основными пригородами автобусным сообщением, что было сделано именно для удобства многочисленных масс отдыхающих [10, с. 427–428; 11, с. 404–408; 12]. Пригороды таким образом оказывались доступными локациями для отдыха, в которых при этом по возможности предоставлялось максимум условий для оздоровительного и культурного отдыха – транспорт, музеи, парки, магазины и рестораны, площадки, санатории, дачи, детские лагеря и т. д.

До революции загородные пространства связывались не только с физическим отдыхом, но и удалением от города как места концентрации различных социальных пороков. Конечно, это была иллюзия, и грешники, пусть и переехав на дачи, так ими и оставались. В частности, исследовательница О. Ю. Малинова-Тзиафета справедливо указывает, что именно дача становилась удобным местом для адюльтера, и решительный разговор Анны Каренины с Вронским о том, что ей следует оставить мужа, происходит на даче в Петергофе [4, с. 200]. В результате получалась некоторая антиномичность: пригороды являлись как альтернативой порочной городской жизни, так и удаленным местом для тайного, безнравственного и скрытого. Это напоминало положение других пространств массового отдыха на открытом воздухе – городских садов и парков, которые были не только центрами культурного времяпрепровождения, но и местами знакомства с проститутками, расцвета хулиганства и т. д. [13].

В случае загородного отдыха актуальной становилась та же проблема, с которой столкнулся Адам Козлевич в «Золотом теленке»: мечтая о воскресных поездках с приличными семьями, на практике его услугами пользовались растратчики, желавшие пьянствовать и танцевать голыми при луне. Вырвавшись из повседневной рутины, забыв про обязательства, некоторые несознательные граждане забывали про сдержанность. В результате массовые «вылазки» часто сопровождались пьянством отдельных энтузиастов и хулиганскими выходками: «Сплошь и рядом прекрасные по замыслу, по обстановке и по возможностям экскурсии срывались пятком или десятком буянивших пьяниц» [14]. От этого страдали пригороды всех крупных городов [15; 16]. Дело могло доходить до суда, как в случае с пятью рабочими ленинградской мармеладной фабрики № 5, которые напились на экскурсии в Сестрорецк и устроили драку в ресторане, куда их не хотели пускать. В итоге их приговорили к принудительным работам [17].

При этом подчас именно через такие поступки выражалось желание чистой радости, «избавить мир от всяких мерзостей» [18, с. 111–112], однако понимаемое не совсем так, как того требовала власть, да еще и с причинением вреда окружающим. В конце концов, еще в пушкинские времена любители кутить мчались по Петергофской дороге в «Красный кабачок» на берегу речки Красненькой.

Любопытной была и судьба дворцовых городов (Царского Села, Гатчины и Петергофа) в период сухого закона, введенного с началом Первой мировой войны. Из-за особого статуса и подчинения Министерству императорского двора ограничения не были такими сильными, как в Петрограде, что привлекало в них скупщиков спиртного [19].

Дачная жизнь с дореволюционных времен стала прочно ассоциироваться не только с чистым воздухом, но и многочисленными развлечениями, что смогло сохраниться и в раннесоветское время, хотя возможность снимать или владеть по-настоящему комфортными дачами становилась отчетливым признаком элитарности. Например, в 1925 г. 3 комнаты с кухней и уборной во Втором Министерском доме в Петергофе за 2,5 месяца стоили гражданину Иосифу Самсоновичу Хейсину 100 руб. [20]. Можно сказать, что это сравнительно недорого, но вряд ли доступно рабочему, месячный заработок которого (если говорить о мужчинах) в этот период составлял около 40–80 руб. в месяц [21, с. 71–75]. Писатель В. Шефнер, чья семья во второй половине 1920-х гг., по его признанию, жила «бедновато», вспоминал иные дачные условия: «Мы сняли две комнаты в одной большой избе. Одну комнату заняла сестра матери тетя Вера с моей кузиной Таней и кузеном Толей, в другой поселились мы. Спали все на полу. Точнее сказать – на сенниках» [22, с. 26]. В 1930-е гг. приличные дачи, в том числе и собственные, могли себе позволить представители привилегированных слоев советского общества – чиновники, инженеры, стахановцы, видные деятели культуры и ученые [см. напр.: 23]. При этом, как подчеркивают исследователи, сохранялась «вольница» дачного существования, что, в частности было прекрасно показано в фильме 1941 г. «Сердца четырех» [24], где дача – это романтика влюбленности, прогулки, рыбалка и отдых в гамаке.

Для людей творческого труда загородная жизнь на даче могла являться и бегством от суеты города, бед, забот и тревог. Здесь можно было спокойно работать писателю, художнику или ученому [4, с. 205]. Так, М. Зощенко предпочитал жить в Сестрорецке, а на выходных даже возвращался в Ленинград, сбегая от толп приехавших на отдых горожан [25, с. 405]. Наполненную жизненным трагизмом фразу встречаем в дневниковой записи молодой О. Берггольц от 31 октября 1935 г.: «Перед абортом съезжу на несколько дней в Петергоф – буду работать. Приедет Виктор – хорошо, не приедет – не плохо» [26, с. 294]. В целом, если судить по ее дневникам, поездки за город для поэтессы – это еще и возможность осмыслить свой нелегкий путь или вспомнить моменты, когда в жизни все было хорошо [26, с. 298, 311, 426].

Отдаленность от города позволяет предположить меньшую степень контроля со стороны властей, чем могли пользоваться те, кому по каким-то причинам он был не в радость или не сулил ничего хорошего. В частности, в Новой Деревне во 2-й половине 1920-х гг. обосновалось значительное число цыган, которые не стремились откликаться на идею их прикрепления к земле и организации колхозов [27, с. 151–152]. Искусствовед Т. Чернавина (Сапожникова) впоследствии вспоминала, как один знакомый вез ее туда тайком на такси, чтобы насладиться танцами и песнями «настоящих цыган» и избежать преследования органов [28, с. 148–149].

В некоторых случаях пригороды представлялись преступникам предпочтительным местом совершения своих деяний. Например, летом 1935 г. один ленинградский рабочий решил убить свою жену во время загородной прогулки близ Сестрорецка, полагая, что там потише, и у него больше шансов остаться непойманным [29]. В том же году в поселке Песочный сняли с работы и привлекли к ответственности мошенника, который незадолго до этого приехал и взялся бесплатно заниматься культработой, но продал пианино за 200 руб. и растратил 400 руб. [30].

Загородные местности могли служить пристанищем для различных религиозных организаций. Так, собрания баптистов проходили, в том числе, и в удаленном доме на 2-м Муринском проспекте [31]. В конце 1920-х гг. началась активная борьба с последователями основателя Общество духовных Христиан-Трезвенников Ивана Чурикова, число которых в Ленинграде составляло до 10 тыс. [32; 33], а популярностью движение пользовалось и у сознательных рабочих, что особенно тревожило власти [напр.: 34]. Их Центральный совет находился в Обухово, а трудовая коммуна – в Вырице, где Чуриков создал колонию трезвенников еще в 1905 г., также по причине нежелания власти терпеть его в городской черте.

Власти стремились показать, что секты были прибежищем противников советского строя: офицеров, урядников, торговцев, кулаков и других «бывших» людей. В 1930-е гг. возможности укрыться в пригородах для любых «враждебных» элементов последовательно сокращались. Первым мощным ударом стала паспортизация, начавшаяся в 1933 г. в Ленинграде и стокилометровой зоне вокруг него и приведшая к колоссальному оттоку населения (в массе своей бежавших от коллективизации крестьян) [35, с. 169, 172]. При этом отчеты о ходе кампании фиксируют как недостаточную интенсивность ее проведения местными ответственными органами, так и многочисленность нарушителей, успешно живших без паспортов или возвращавшихся в пригороды после высылки. Паспортный режим нарушали «даже ответственные политические работники, как например, зам. секретаря райкома ВКП(б) т. Николаев, который несколько месяцев жил в Ораниенбауме без прописки» [36].

После убийства С. М. Кирова последовала депортация «бывших» людей из Ленинграда и пригородных районов, известная как «кировский поток». Она затронула многих представителей ранее привилегированных сословий, надеявшихся избежать репрессий тихо живя за городом. Причем речь шла и о тех, кого власть до этого не трогала, как, например, бывшего сенатора Н. Г. Гарина, после революции ставшего обычным жителем Слуцка. Он оставался владельцем дома с парком, где давал уроки и сдавал жилплощадь, но весной 1935 г. был выслан в Уфу на 5 лет вместе с женой [37, с. 55–56].

В повести 1925 г. «Ленинград» М. Козырева, опубликованной только в 1991 г., загородная местность тоже во многом показана как пространство для «лишних», где можно не только скрыться, но и скрыть. Повествование начинается словами: «Недавно в психиатрической лечебнице близ станции Удельная умер странный пациент» [38, с. 5]. Речь идет о реальном доме призрения, в настоящее время известном как психиатрическая больница № 3 имени И. И. Скворцова-Степанова. Герой, боровшийся с царизмом, накануне Первой мировой войны засыпает на десятилетия, очнувшись в 1951 г. Проснувшись и погружаясь в новую жизнь, он оказывается шокирован лицемерием и жестокостью укрепившегося большевистского режима, обрекающего на преследования и бедность всех неугодных ему. Герой начинает вести революционную работу уже против этой власти, которая оканчивается неудачей, и в результате его помещают в загородную больницу для умалишенных. Несогласного с несправедливостью, фальшью, притворством и предательством идеалов равноправия проигравшего борца отправляют туда, где он не сможет потревожить новых хозяев жизни.

Загородное пространство могло становиться прибежищем потерянных и потерявшихся, упорно отказывающихся принимать новый мир, тех, кому система готовила роль аутсайдеров и отщепенцев. Так, дворцовые пригороды стали местами бегства от абсурдности мира, где «способы, которыми достигалось коммунистическое будущее в повседневной жизни, вступали в диссонанс с исторически сложившимися ценностями человеческой жизни: индивидуализмом и разнообразием» [39, с. 64]. Устав от вынужденного принятия жестко навязываемой модели социального поведения, они пытались вернуться в прошлое, что легче сделать в увядающих, но все еще хранящих дух той эпохи пригородах. «Бывшие» воспринимали ту же дачу как прибежище для сохранения дореволюционных традиций, место, где можно восстановить привычный уклад жизни, который в первые годы существования советского города находился под серьезной угрозой [40, p. 202].

В литературе такое поведение наиболее выразительно показано К. Вагиновым на примере героев его «Козлиной песни», представителей интеллигенции, верных «теням прошлого». Философ Тептёлкин, полный ностальгии по старым временам, снимает причудливую дачу с башней в Петергофе, символически отражающей цель людей его круга: «Собственно, идея башни была присуща всем моим героям. Это не было специфической чертой Тептёлкина. Все они охотно бы затворились в Петергофской башне» [41, с. 118].

Вывод

По замечанию И. А. Барабушки, исследовавшей вопрос развития антиурбанистических представлений, в том числе и применительно к пореформенной России, «город превосходит человека и по пространственным, и по временным характеристикам, а, следовательно, жители города в большей мере испытывают на себе воздействие, чем способны преобразовать его, человек в большей степени “получает” город, чем “создает” его» [1, с. 206]. Предположим, что это во многом относилось и к сбегавшим в пригороды. Еще с дореволюционных времен они мчались туда за здоровым воздухом, расслабляющим отдыхом, культурными, а также весьма сомнительными и предосудительными развлечениями. Одновременно пригород – это не только отдых, но место уединения, стимулирующее творческую деятельность, равно как и дающее возможность скрыться от закона и вторжения власти в жизнь, что могло привлекать как преступников, так и жертв коллективизации, паспортизации и религиозных преследований. Это также было следствием эскапизма со стороны не принимавших новые культурные, политические и, наконец, повседневные реалии, более стремительно захватывающие родину революции Петроград / Ленинград, нежели его пригороды, которые не столь быстро прощались с духом прошлого. В рассматриваемый период они отчасти были «бывшими», то есть такими же, как и некоторые из тех, кто хотел в них скрыться.